Счастливое лето мистера Урри

- Ну а кто окружает нас? - Кто ближайший сосед? - Кроме неба и Теймера, Ничего в мире нет. Почти И.Северянин Всем, кто жаждет стабильности, посвящается. В моей жизни ее предостаточно. Десять месяцев в году я работаю на шефа, и только два принадлежат мне. И папе. Чем не стабильность? Сценарий всегда один и тот же: шеф провожает меня в аэропорт, целует и говорит на прощание: - Удачи тебе, малыш. Привет папе. Это ритуал, довольно кощунственный, между прочим. Шеф прекрасно знает, что его имя в нашем с папой доме под запретом. Слово «Стамп» равносильно латинской формуле, с помощью которой в средние века чернокнижники вызывали его… ну, этого, рогатого. Но я привычно отвечаю: - А как же! – и, улыбнувшись, прохожу на посадку, потом еще раз оборачиваюсь и машу шефу рукой. Наши действия не несут никакой смысловой нагрузки. Они машинальны и бессмысленны, как ритуалы садомазохистов. «Господин позволит своему рабу отлучиться на время?» - «Валяй, my pretty slave». – «Господин так добр!» Тьфу! В общем, так и протекает моя жизнь между этими двумя полюсами – папой и «дядюшкой». Почему это все криминальные авторитеты по негласной бандитской генеалогии приходятся своим шестеркам если не крестными отцами, то дядюшками? Недаром писал Инадзо Нитобе, знаменитый идеолог Бусидо, что власть отца – это власть императора, а власть такого «дядюшки» - все равно что власть американского президента. Ты ему, в общем-то, никто, да и плевать на него хотел, а вот почему-то должен подчиняться. Такой себе «дядя Сэм». Кстати, о «дяде Сэме».Вот чего еще не могу понять: почему шеф, тихо ненавидя Америку, столько лет подряд живет в этой стране? Ну ладно я – подневольный человек, вечный должник и мальчик на побегушках. Я обязан находиться там, где живет мой хозяин и благодетель. Но шеф? Да с его деньгами он мог бы поселиться где угодно, хоть на вершине Эвереста! И, тем не менее, обожая Европу и, в частности, родной Теймер, он сидит в Америке как приклеенный. Ругает ее на все заставки и все-таки сидит. Все боится, что денежные потоки потекут не туда, не в его, то есть, сторону. Ну да ладно. В общем, думаю, не стоит объяснять, какого мнения о нем Теймер (да и обо мне тоже): Его похоронив, Наш город безутешен. У нас он был рожден, Воспитан и повешен. И все-таки это мой город, и я люблю его больше всего на свете. Полет прошел как обычно. Я проспал почти всю дорогу. Десять месяцев в году я сплю очень чутко и просыпаюсь без будильника – жизнь, полная опасностей, накручивает во мне какую-то упругую пружину, не позволяющую кануть в сон по-настоящему. Но на каникулах я проваливаюсь в сон, как в облака, плывущие сейчас в иллюминаторе. А над облаками все залито расплавленным солнцем. Вот в этом, наверное, и состоит истина: выше облаков солнце светит всегда. Только кто из нас способен подняться над ними? Во всяком случае, не я и не шеф. А вот папа – да. Он может. На то он и художник. Перед самой посадкой из красноватой полутьмы моих опущенных век выплыло плоское улыбчивое лицо У Сина, моего массажиста. - Улли… - позвал У Син. И снова: - Улли. - Что? – тихо откликнулся я во сне. - Расслабься. Ты слиском напрязëн. Расслабься… - Повторил У Син. И исчез. Я открыл глаза. Самолет уже снижался. Я увидел папу издали. Толстенький, сутулый, он стоял среди толпы, напряженно всматриваясь поверх голов в лица вновь прибывающих. Он беспокоился, как всегда. Как всегда, искал меня взглядом. И как обычно, в то миг. Когда он наконец-то увидел меня, на его лице появилось выражение, близкое к ужасу. Наверное, он никак не может привыкнуть, что вместо подвижного мальчугана, похожего на бойкую обезьянку, которого он все еще надеется вернуть, перед ним уже который год появляется блестящий гангстер, щегольски затянутый в черную кожу и темный деним. И как всегда, я вихрем налетел на него – немым от счастья черным вихрем. И он вцепился в меня с отчаянной нежностью, совсем как та английская барышня из сказки (как же ее? Дженнет, что ли?), которой ни при каких обстоятельствах нельзя было выпускать из объятий своего дружка, во что бы его ни превращали. Только вот папе меня уже не расколдовать… А потом он отстранился и долго смотрел на меня своими грустными детскими глазами. Смотрел так, что мне, как всегда, стало страшно – показалось вдруг, что он видит в моих глазах все: прошлогоднее ранение, из-за которого я не смог приехать к нему, провалявшись все лето в клинике; мои ночные визиты к налогоплательщикам, а главное – поездку в Россию, мгновенно переместившую меня в ряды преступной элиты, по-настоящему дорогих наемников. Правда, теперь шеф думал дважды, прежде чем сдать меня в аренду кому-то из деловых партнеров. Да и стоимость аренды существенно возросла. Как и мои доходы. Для папы это означало приличную ренту в банке, прекрасный уход и лечение в самом лучшем горном санатории. Вот только меня не было рядом – я постоянно был нужен шефу. - Мальчик… - прошептал наконец папа и, всхлипнув, уронил голову мне на грудь. – Мальчик мой… «Маленький европейский аэропорт Теймер славился своей аккуратностью…» Уже не помню, где это вычитал (но вижу счастливое изумление в ваших глазах: гангстер говорит о себе «вычитал». Да, я преподнесу вам еще немало сюрпризов). А вообще похоже на начало какой-то повести. «Славился своей аккуратностью»… Еще бы не славился. Самолеты тут летают, прямо скажем, не стаями. Аэропорт у нас тихий, чего нельзя сказать о городе. Теймер напоминает веселого старичка, у которого из кармана стеганного шлафрока торчит рогатка: чинный и по-хорошему буржуазный днем, ночью он превращается в город-призрак, в зачарованный разбойничий лес, в сборище таких фантастических типов, что Кукрыниксы, узнав об этом, мигом прискакали бы сюда на пленер – рисовать с натуры язвы загнивающего Запада. Ну что, убедились, болваны законопослушные, что перед вами не тупой уголовник, а сын модного художника? В город мы въехали с севера, через Рыцарские ворота. Смехота да и только – тут, судя по тенденции, давно уже пора соорудить Гангстерские ворота. Представляю пафосную рожу шефа, венчающую их. Папа деловито крутил руль своими пухлыми короткопалыми ручками. Удивительно – руки у него совсем не артистические, а какие полотна они создают! Я влюблен в эти полотна. Да вы и сами влюбились бы в них, если бы увидели. Мы оставили позади старый город с его узенькими улочками, крохотными лавчонками, битком набитыми фарфором, сувенирами, тканями, книгами, сладостями, сигаретами, чаями, кофеями, шляпками, очками, сырами, булочками; оставили позади уютные каналы, по которым деловито снуют крохотные катера, и площади, внезапно открывающиеся посреди хитросплетения улочек, - площади, прорастающие в небо шпилями костелов. И въехали в Новый Теймер, вольготно раскинувшийся на противоположном берегу реки. Уютные улочки значительно шире, чем в старом городе. Опрятные коттеджи, утонувшие в тенистых садах. Живые изгороди и почтовые ящики, едва виднеющиеся среди зарослей дикого винограда. Пошлый буржуазный рай, скажете вы? И будете правы. Но это мой рай, а потому идите-ка вы подальше. Папа лихо подкатил к дому. Я выбрался из машины и впервые полной грудью вдохнул воздух моего города. А папа деловито потрусил к багажнику и схватил мой чемодан. Это тоже всегда вызывает у меня приступ хохота (я, правда, всегда сдерживаюсь). Если бы папа знал, какой тяжести баул я свободно таскал в российском аэропорту, это стало бы для него одним из величайших открытий в жизни. Короче говоря, я деликатно отобрал у него ручную кладь и, пока он загонял машину в гараж, толкнул калитку и двинулся к дому. Дорожка из состаренных терракотовых плиток. Потускневший от времени фонарь на цепях над входной дверью. Ухоженные кусты шиповника и роз. Это все госпожа Доуз, наша соседка, держащая папин дом в порядке и ведущая хозяйство. А вот и она сама. Маленькая опрятная женщина в светлом платье. Издали она напоминает фарфоровую куклу: светлые волосы с аккуратной челкой, миловидное личико, большие глаза за стеклами элегантных очков. Иногда я подумываю, что другой мужчина, будь он на папином месте, и другая женщина на месте госпожи Доуз давно сошлись бы. Но только не они. Оба – однолюбы. Госпожа Доуз вдова и до сих пор не может забыть покойного мужа. А папа… Да он, по-моему, никогда не любил ни одну женщину, кроме мамы. Подозреваю, что со времени ее смерти он и не знал ни одной. Но вслух я, этого, как вы понимаете, никогда не скажу. Более того – набью морду каждому, кто осмелится это сделать. Госпожа Доуз уже заметила меня. - Урри, - сказала она, сделав неуверенный шаг навстречу (в глазах слезы, руки сжаты на белом переднике). Я крепко обнял ее. От нее пахло мягким, чуть удушливым помадным запахом и свежестью чистой выглаженной одежды. Она осторожно высвободилась из моих объятий и взяла мое лицо в ладони. И мое сердце снова сжалось – совсем не так, как сжималось оно во время «работы», перед молниеносным броском, решительным выпадом или когда надо было замереть и не двигаться, скрываясь от более сильного противника, например, от доблестной советской милиции. Нет, так оно сжималось только в Теймере. И вот почему. Эти люди прекрасно знали, а если не знали, то догадывались, кто я теперь. И тем не менее они любили меня. Они видели во мне того мальчика, который четырнадцать лет назад пропал вместе с другими теймерскими детьми, из которых больше ни о ком в нашем городе не слышали. Блудный сын вернулся, но кем он стал за эти годы? Конечно, они все прекрасно знали. И это причиняло им боль. Только их любовь была сильнее боли. На самом деле, только она и помогает пережить боль. Госпожа Доуз ушла поздно. Мы с папой провели ее до самой калитки ее дома, а сами вернулись на террасу и еще долго сидели в тишине сада, слушая сверчков и глядя на теплые летние звезды. - Послушай, мальчик, - тихо сказал папа, - я все хотел тебя спросить… Я раздавил в пепельнице окурок и внимательно посмотрел на него сквозь темноту. Я знал, что речь пойдет о шефе. Даже если прямо о нем не будет сказано ни слова. - Скажи, твоя работа никак не позволяет тебе перебраться в Теймер? И я в который раз ответил ему: - Нет, папа, пока нет. Я нужен хозяину. К тому же, у меня появилось собственное дело. Я там на правах совладельца, и все же. Дай мне еще немного времени. Вот увидишь, скоро все наладится. Я перееду к тебе. Он помолчал. В темноте чуть поблескивали его добрые грустные глаза. Я поднялся и обнял его. - Папа, - сказал я, - я люблю тебя больше жизни. Иногда мне кажется, что таких людей, как ты, просто не бывает. Я с ума схожу от тоски по тебе. Но пока я должен быть там. Я не могу просто взять и уехать. («Я не могу, не могу, как бы ни разрывалось мое сердце… Он знает все – где ты живешь, когда бываешь в санатории и куда ходишь на пленеры. Потому и не посадил меня на цепь после очередной неудачной попытки побега. А зачем? У меня есть ты, и это тоже козырь шефа. Все на свете – его козыри. Ему все на руку»). - Но он… твой хозяин… - запинаясь, будто бы с трудом, говорит папа, - он… хорошо к тебе относится? - Хорошо, - говорю я как можно искреннее. – Очень хорошо. («Спустил десятки тысяч на мое лечение. С ума сходил. Сидел в клинике сутками, глотал сердечные капли. Еще бы! Такие вложения пропадают. А главное – по собственной его вине. Я же пулю поймал, выполняя задание. Да, не забыть: при папе живот не оголять – шрам еще виден, хоть, конечно мазь У Син делает что надо – за год все наполовину сгладилось»). - Я очень скучаю по тебе, мальчик, - говорит мой маленький добрый папа. Мой папа… Никого я не люблю так, как этого доброго мудрого чудака. Никто не любит меня так, как он. Эту любовь нельзя измерить. Другое дело – любовь шефа. Она легко измеряется – деньгами, которые он на меня потратил и которые окупились с лихвой; таблетками, которые он проглотил в клинике, боясь, что я окочурюсь; желчью, которой он брызжет, провожая меня сюда. Шеф любит горько, мучительно, жестоко. Может быть, он и вовсе не умеет любить. Внизу в нашей уютной гостиной часы в высоком футляре давно пробили трижды, а я все сижу на подоконнике в своей детской, курю в окно и смотрю на небо, затянутое влажными сиреневыми тучами – к утру соберется дождь. Издалека теплый ветер доносит запахи леса и реки. Я думаю обо всем, что случилось и что еще может случиться в моей жизни. Иногда мне кажется, что меня выдумал какой-то беззаботный автор, сочиняя совсем другой сюжет, а я был нужен ему просто как второстепенный персонаж, опереточный негодяй, вредящий главному герою. Сюжет завершился, но я-то существую. И все бы ничего, я ведь научился легко относиться к жизни, сочиненной не мной. Но вот беда – это легко только там, далеко от Теймера. А здесь… Здесь я чувствую себя живым. И даже вернувшись туда, томлюсь по своей жизни, своей истории, своему автору. Где же ты? Где ты?