Счастливое лето мистера Урри

Я тебя разлюблю и забуду, Когда в пятницу будет среда, Когда вырастут розы повсюду, Голубые, как яйца дрозда, Когда мышь прокричит «кукареку», Когда дом постоит на трубе, Когда съест колбаса человека И когда я женюсь на тебе. А.Вознесенский Лизи держит во рту согнутый указательный палец. По ее мартышечьему личику разлилось наслаждение. Глаза зажмурены. И на финальном аккорде она испускает сладкий стон и выгибается дугой, прижавшись к моему животу своим шелковистым животиком. Томительная пауза, в течение которой мы оба, все еще слитые воедино, как будто растворяемся в солнечной тишине утра, в ворковании голубей за окном, в бесшумных всплесках легких белых штор… А в следующую минуту наши тела перестают быть одним целым. Я откидываюсь на подушку рядом с ней, чувствуя себя блаженно-опустошенным. Ее голова тоже обессилено откинута в сторону; губы полуоткрыты; светло-русые локоны рассыпаны по белой подушке. - Урри… - тяжело дыша, говорит она. – Урри… - и облизывает губы. Я приподнимаюсь на локте и еще раз целую ее. Целую в улыбчивый полуоткрытый рот, и она, сладко задохнувшись, закрывает глаза. Я обнимаю ее, прижимаю к себе, и она затихает, как будто на минуту задремывает, опустив голову мне на грудь. Я слышу, как в солнечной тишине утра воркуют под окном голуби; как гремят внизу на кухне тарелки. Из ближней церкви доносится колокольный звон. - Урри, - говорит вдруг Лизи голосом совсем не сонным, но чуть шепелявя, оттого что ее щека тесно прижата к моей груди, - я страшно соскучилась. Почему ты не приехал прошлым летом? - Дела, девочка, дела, - мурлыкаю я, как делаю всегда, когда хочу уйти от неприятной темы. - Неправда, - лежа в моих объятиях, говорит она. – Вот этот шрам… Его не было… - Пустяки, девочка. Ты исправно получала деньги? Никаких проблем не было? - Исправно. Не было, - послушно отвечает она. - Тебя никто не обижал? - Никто. Глупо было надеяться, что она ничего не заметит. Женщины – они такие. Ты снимаешь ей комнату, где играешь с ней в любовь, и обеспечиваешь ровно настолько, чтобы ей не приходилось ложиться под всяких скотов, а она уже видит в тебе рыцаря в сияющих доспехах. И как тут не заметить на них, на этих доспехах, новой царапины? - У меня для тебя хорошая новость, говорю я, чтобы отвлечь ее от шрама. – Теперь я могу назначить тебе небольшую ренту. Понимаешь. Что это значит? Она молчит, пораженная, только взволнованно дышит мне в грудь. - Больше никаких клиентов. Никаких пьяных боровов в твоей комнате. Никакой улицы. Ты свободный человек. Ты можешь выбирать сама, что тебе делать, понимаешь? - Урри… - она садится на кровати. Круглые глаза расширены; большой выразительный рот полуоткрыт. – Ты… правда?.. - Правда. - Я… могу… больше не… - Можешь. Она хватает ртом воздух, еще больше, чем обычно, напоминая мне хорошенькую обезьянку. И вмиг угасает. - Я не могу принять такой подарок, - говорит она. Здравствуйте, приехали! - Это еще почему? - Урри, не сердись… - жалобно говорит она; уголки ее большого обезьяньего рта печально опускаются. – Я знаю: ты был ранен. Он заставляет тебя делать ужасные вещи… - Теперь ее губы дрожат. Этого еще не хватало! - Успокойся, - говорю я, садясь на кровати и целуя ее в щеку. – Никто меня не заставляет. И ничего ужасного нет. - Прости меня, - шмыгает она носом. – Я глупая. Но я же знаю, ты хочешь уйти от него, а он не отпускает тебя. Я кладу ей на губы указательный палец: - А вот этого никогда и нигде не повторяй. Она испуганно умолкает. А я снова целую ее в губы. Потом еще и еще. И, кажется, выбираю неправильную тактику. Потому что она вдруг всхлипывает и скороговоркой говорит: - Как я могу быть свободным человеком и знать, что тебя держат в неволе? Женщины – они такие. Иногда их жалость бьет больнее кастета. И это как раз тот случай. Но мою кошачью натуру непросто переупрямить. Я беру ее за подбородок и, глядя ей в глаза, говорю: - Значит, так. Раз пошла такая пьянка, я хочу, чтобы ты знала: если бы кто-то сейчас мог освободить меня от шефа, уж не знаю, как, я ни за что бы не стал отказываться. НИ ЗА ЧТО! И если ты примешь от меня эти деньги, то очень меня обяжешь. Потому что это значит, что и меня, в принципе, можно освободить. Поняла? - Поняла… - сдается она, снова всхлипывая и опуская голову. Я глажу ее плечи, ее маленький тугие груди и вижу, как ее снова постепенно начинает переполнять желание. Я мягко опрокидываю ее на подушку, целую ее шею, грудь, живот, а она сладко стонет и не перестает гладить, ерошить, ласкать мои волосы. Когда я наконец беру ее, мягко и сильно, заботясь о ее удовольствии (удовольствие партнерши – это дело принципа), ее тело раскрывается навстречу мне, доверяясь полностью, ожидая только наслаждения. И когда все уже позади и мы снова лежим рядом, доведенные до счастливого изнеможения, я говорю ей: - Да, и еще одно. Лизи, постарайся найти себе хорошего, надежного парня. Такого, с которым можно создать семью. Через полчаса я ухожу – натягиваю на себя свою змеиную кожу – джинсы, свитер, черную куртку. Все это кажется таким брутальным и диким в светлой комнате Лизи, обставленной во французском стиле: кремовые обои в мелкий букетик, белая кровать, белый туалетный столик; кремовая обивка стульев, белый элегантный шкаф, овальное зеркало в узкой раме, букет свежесрезанных цветов на столике. Надо бы вам знать, что комнатка выкуплена с готовым интерьером – вкус Лизи не позволил бы ей так обставить собственное жилье. Но девочка в этом не виновата, а то бы она не торговала собой, а прилежно училась бы в колледже. Сама хозяйка стоит сейчас на коленях в ногах постели, судорожно сжимая руками один из белых резных шаров, венчающих столбики по краям кровати. Она взволнована, в особенности – моим последним замечанием. Ей кажется, что рушится мир. Я застегиваю пряжку ремня, набрасываю свою косуху и поворачиваюсь к ней. - Лизи, милая, - говорю я, - ну ты же головастая барышня. Ты же понимаешь, вечно так длиться не может. Тебе нужен дом, нужна семья. Я год сюда не стыкался. И неизвестно, сколько еще может быть таких лет. - Я думала… мы… - бормочет она. Я подхожу к ней и обнимаю ее. Она утыкается лицом в мой темный свитер, и я вынужден ответить полу куртки, чтобы она не оцарапала себе щеку открытой «молнией». - Я не могу взять тебя с собой. Ты права, там опасно. Но одно дело – я. Все-таки шеф годами натаскивал меня именно для такой жизни. И другое дело – ты. Тебе не повезло, малышка, здорово не повезло. Но теперь все может измениться, надо только приложить немного усилий. На твоем месте я пошел бы куда-нибудь учиться. Подумай, чего тебе хотелось бы. А я положу на твой счет нужную сумму. Да, и насчет парня – это не шутка. Найди себе хорошего и доброго, без дурацких тайн. Когда я спускаюсь по лестнице, внизу в ресторане, над которым находится комната Лизи, уже накрывают столы. С кухни доносится веселый говор. Под тентами во внутреннем дворике за чашками кофе уже сидит несколько посетителей. Я уверен, что Лизи стоит сейчас у окна, даже не накинув халатика, и, возможно, глотает слезы. Но так для нее лучше. И она сама очень скоро это поймет. Только бы поскорее нашелся тот – добрый, хороший и без дурацких тайн. А об остальном я позабочусь. Два дня назад, когда я остановил свой мотоцикл у нашего дома и снял с головы шлем, от живой изгороди отделилась стройная фигурка. Мой глаз еще раньше уловил движение в густой тени дикого винограда (уже стемнело), но я не спешил выдавать себя. Я по привычке приготовился к появлению недруга – шпиона шефа или же его конкурента. С каждым из них следовало вести себя по-разному; главное – быстро определить, с кем я имею дело. Но на «шпионе» оказалось приталенное платьице в стиле «кантри», к тому же, в пальцах он смущенно крутил две толстые косы, спадавшие ему на грудь. Фанни Винкельман. - Здравствуй, Фанни, - поприветствовал ее я. – Поздно гуляешь, малышка. Папа будет волноваться. - Не надо говорить со мной, как с ребенком, господин Урри! – вспыхнула она и тут же перешла на светский тон. – Добрый вечер. - Добрый вечер. Зайдешь к нам? - Нет, - говорит она серьезно и невероятно смешно. И вместе с тем мне жаль ее. Я де понимаю, зачем она пришла. Правда, теперь сама не знает, что делать и с чего начать. И явно уже жалеет о своей выходке. - Ну, тогда давай я отвезу тебя домой, - говорю я. – Сейчас, только выгоню машину. Она молчит. - Или хочешь прокатиться с ветерком? Я буду очень осторожен. - Хочу… - говорит она, и я чувствую, как она улыбается. Я и в самом деле был очень осторожен – гнал мотоцикл не слишком быстро, выбирая самые удобные и хорошо освещенные улицы. Мягко подсвеченные фасады домов выныривали нам навстречу из темноты, словно корабли в ночном море. У дома Винкельманов я остановился. Фанни, до сих пор крепко обнимавшая меня за талию, разжала руки. Я подумал вдруг, что ей, наверное, только этого и надо было – сидеть у меня за спиной, чувствовать ветер в лицо и вот так обнимать меня за талию. Бедная девочка! - Спасибо, - неловко сказала она, слезая с мотоцикла и одергивая юбочку. - Не за что, - ответил я. – Спокойной ночи, детка. Папе привет. Но она не собиралась уходить. - Господин Урри, -начала она, запнулась на полуслове и бросила на меня быстрый настороженный взгляд. Наверное, ей понадобилось все ее мужество, чтобы сказать то, что она сказала. – Вы могли бы пригласить меня куда-нибудь? Ну что ж, откровенность – за откровенность. Я тоже собрался с духом, чтобы сказать ей не самую приятную вещь. - Я мог бы, конечно. Только зачем, детка? Тебе папа рассказывал, кто я такой? Наверняка рассказывал. И правильно сделал. Если хочешь романтики, то, будь уверена, очень скоро она выйдет тебе боком. Так что, давай-ка, посмотри по сторонам, найди себе приличного бой-френда, желательно из однокашников, и на том успокойся. Ты же красавица. Да они все штабелями падать будут, стоит тебе только глазом моргнуть. Она внимательно смотрит на меня, не говоря ни слова, отворачивается и плотно прикрывает за собой дверь. И вот теперь я веду ее на дансинг. Почему, спросите вы? Потому что бесконечно уважаю ее папу, господина Винкльмана, ростовщика, дельца и большого умника, не раз помогавшего мне советом касательно «черной бухгалтерии», которую я веду в нашей корпорации, то есть в банде Стампа, если вам не понятно. Вчера вечером Винкельман позвонил мне. - Урри, друг мой, добрый вечер!- раздался в трубке его чуть дребезжащий голос. – Простите, что беспокою вас во время каникул. Понимаю, вам сейчас, наверное, хочется как больше времени проводить с отцом. Но, видите ли, Фанни… Девочка расстроена. Все это глупости, я понимаю. Вы – серьезный взрослый человек, а она еще ребенок. Но… поймите старика…Она замкнутая девушка, очень стеснительная.. - Она удивительная девушка, - говорю я. – И просто красавица. - Как объяснить ей это? – вздыхает Винкельман. – Она так в себе неуверенна. Я хотел попросить вас, друг мой… Вы не могли бы сводить ее в кафе или на дансинг? Это помогло бы ей почувствовать себя уверенней. Да и… может быть, вы деликатно объяснили бы ей, что… что… Бедный старик! Совсем замучился с барышней и ее девчачьими бреднями. Я знаю, что он хочет сказать, но деликатно молчу. - …Что вы… вы не можете быть вместе… - наконец выдавливает из себя Винкельман. Мне кажется, что это не очень хорошая мысль – сводить девочку на дансинг, чтобы сказать, что я не должен водить ее на дансинги. Определенно, старик запутался. Но отказать ему было бы свинством. Да и что я теряю? В конце концов, в перспективе у меня – поход на дансинг с хорошенькой барышней, а не с пушкой – к очередному должнику шефа. - Хорошо, господин Винкельман, - говорю я ему, - я постараюсь поговорить с Фанни. И развлечь ее. В семь часов я подъезжаю к дому Винкельманов на папином автомобиле и сигналю под окнами – классический герой-любовник. Для этого случая я нацепил темный жакет из хлопка и легкие классические джинсы. Из-за тяжелой резной двери роскошно выплывает Фанни. Черное платьице с пышной юбкой до колена, высокие каблуки; медно-каштановые волосы не заплетены в тугие школьные косички, а забраны в высокий пышный хвост, и теперь прекрасно видно, какая красивая у нее шея. - Привет, Фанни, - говорю я. – Ты прекрасна. И это чистейшая правда. - Добрый вечер, господин Урри, - говорит она серьезно, хотя видно, как ей приятно. – Благодарю вас. Я открываю перед ней дверцу машины, она чинно усаживается на сидение, я устраиваюсь рядом, и мы трогаемся. Уверен, за оконной шторой сейчас подпрыгивают и потирают руки оба ее родителя. Комики! И все же я их люблю. Как и Фанни. Сли вы считаете, что гангстер Урри вкладывает в понятие «любовь» только обжимания и постель, то очень ошибаетесь. Прежде всего, «люблю» - это не «трахаю», а «жалею» и «оберегаю». Но вслух я этого никогда не говорю, иначе в известной организации решат, что я свихнулся. Итак, сначала я везу ее в «Золотой павлин» - бывшее городское казино, а ныне ресторан, место дорогое, сытное и пошлое. Но, между прочим, все там в стиле «шик-модерн», все дубовые рамы и витражи совершенно настоящие. По лестнице мы поднимаемся как супружеская пара – я держу ее под руку, и она держится как настоящая гранд-дама; прямо, уверенно, даже надменно. Это яснее ясного показывает, как она волнуется. Да, она в самом деле хороша. Даже очень. Истинная дочь Сиона. Роскошные медно-каштановые волосы; безупречная кожа; огромные карие, чуть навыкате, глаза; красиво очерченный пухлый рот. Я вижу, какие взгляды бросают на нее встречные мужчины. Но Фанни не замечает их. Она со мной, и больше ей ничего не нужно. В роскошном зале с небольшой эстрадой, представляющей собой развернутый павлиний хвост, играет приглушенная музыка. Мы устраиваемся в одной из дубовых кабинок, невысокие стенки которой венчают фигурки павлинов. Фанни, как истинная гранд-дама, отказывается есть нормальную пищу – заказывает себе «горячее мороженое». То еще извращение: огромный высокий блин, наполненный черт те чем, и в самом деле горячий, а поверх него – действительно большая горка мороженого, исчерченная полосками горячего шоколада. Все это надо лопать быстро, пока мороженое не растаяло, а блин не остыл, но по причине размера этого безобразия съесть его быстро не получается. В результате у всех в тарелке оказывается несимпатичное месиво, впрочем, довольно вкусное. Короче говоря, как по мне, не лучший выбор. Но – чего хочет женщина… От вина она тоже отказывается, но я уламываю ее на пару коктейлей. Мы все-таки выпиваем (ее слегка развозит уже от «Снежного апельсина», где всего-то капля алкоголя, зато она розовеет и чуть-чуть раскрепощается). Теперь – кофе с десертом: она церемонно поглощает свое жуткое мороженое, я – яблоки, запеченные в карамели. И мы идем танцевать (мороженое, как я и предполагал, остается в одиночестве растекаться по тарелке). Когда я обнимаю ее (не крепче, чем этого требует танец), чувствую, как бьется сердце Фанни. Я уверен – сейчас она не замечает ничего – ни света роскошны витражных светильников, ни блестящей публики, ни плотоядных мужских взглядов. А я замечаю все. И в частности – одного невыразительного типа, сидящего в кабинке наискось от нашей, не противоположном конце зала. Он внимательно наблюдает за нами поверх бокала с каким-то желтым напитком – лимонад, лимончелло? Во всяком случае, напиток не слишком крепкий – напиваться ему нельзя. Его тараканьи усики и острые глазки нацелены на нас. Соглядатай шефа? Конкурент? В лбюбом случае, я уверен, что он меня прекрасно знает. А вот я его – нет, и это плохо. - Девочка, ты голодна? – спрашиваю я Фанни, наклонившись к ее уху. – Может, хочешь выпить? Она отрицательно трясет головой. - Тогда не пора ли на дансинг? Она пожимает плечами. Простушка… Хотя очень, очень хороша. Что ж, умение флиртовать – дело наживное. У нее все впереди. Я рассчитываюсь с официантом, и мы в темпе вальса покидаем ресторан. Теперь наш путь лежит в Зачарованный лес, где расположен лучший теймерский дансинг. Прежде чем есть в машину, я глотаю пилюлю, одну из тех, которыми снабжает меня фармацевт шефа – теперь ни одна экспертиза не обнаружит алкоголя в моей крови. А вожу я великолепно и после литра виски, правда, предпочитаю все же не рисковать. Да и шеф не приветствует вождения в пьяном виде. Хотя… чтобы опьянеть, мне требуется гораздо больше литра. Да и Зачарованный лес недалеко – вряд ли местные блюстители порядка подстерегают нас по дороге туда. Издали сквозь сосновые стволы доносилась музыка. Уже совсем стемнело, и лесное эхо подхватывало каждый звук, подбрасывало его, как мяч, где-то в чаще. Без труда можно было представить себе каких-нибудь гномов или фей, пляшущих под модные мелодии на дальних опушках. Автостоянка была устроена тут же, прямо среди сосен. В будочке, имевшей форму огромного пня, сидел охранник; другой слонялся по территории, наверное, в поисках угонщиков, замаскировавшихся под кусты и мухоморы. Я чуть не расхохотался, увидев, что оба наряжены в костюмы не то гномов, не то стрелков Робин Гуда. За стволами сосен сверкает разноцветными огнями цветная карусель с низенькими сиденьями – парочки сидят на них, высоко задрав колени, или стоят, целуясь, цедя из высоких бокалов коктейли, хохоча и болтая. Я беру Фанни за руку, и мы начинаем проталкиваться сквозь толпу, окружившую лотки со сладостями и будочки с напитками. На танцполе, устроенном прямо посреди леса, волнуется море голов, загорелых рук, оголенных женских спин. По толпе радужным рикошетом проносятся блики от огромных стеклянных шаров, повисших где-то вверху, чуть ниже сосновых крон. Я вывожу Фанни на танцпол, и мы присоединяемся ко всем этим парочкам, томно топчущимся под сладостно-грустное пение худощавого солиста. Я смотрю ей в лицо, и она, встретившись со мной взглядом, заливается румянцем и опускает глаза. Удивительно, на свете еще есть женщины, способные краснеть! А сам все думаю, как начать непростой разговор так, чтобы это было к месту и чтобы она не обиделась. Я поднимаю голову, скольжу взглядом по лицам танцующих и вдруг… У ближнего дерева, прислонившись к стволу, увитому гирляндой из фонариков, стоит тот самый тип с тараканьими усиками. Стоит и внимательно смотрит на нас. В прошлые свои приезды я уже натыкался на шпионов Стампа. Впрочем, их присутствие – это не так уж плохо. Это скорее гарантия моей безопасности. Хотя, конечно, неприятно, что шеф знает каждый мой шаг. Но этот тип мне сразу не понравился. У шефа, как вы понимаете, тоже не все красавцы, и все же при виде этого «таракана» я почувствовал в груди неприятный холодок. Интуиция? А может, просто расшатанные нервы? Я заставил себя переключиться на Фанни, на танец, на красоту, царившую вокруг. Я – в чудесном ночном лесу, в двух шагах от родного города, со мной рядом очаровательная девушка. Подумаешь – какой-то усатый недомерок, притащившийся за нами на дансинг! И вдруг в промежутках между танцами на плечо Фанни легла огромная волосатая рука. Фанни вздрогнула, как ужаленная. Перед нами стоял какой-то белесый верзила в светлом жакете. - Браток, - сказал он, растягивая рот, как французскую гармошку, - дашь потанцевать с твоей чиксой? - Иди со своими танцуй, - любезно отвечаю я, прижимая напуганную Фанни к себе. - С братьями делиться надо, - басит верзила. - Губу закатай, - парирую я. Тут главное – отвечать грубо и твердо. - Пойдем выйдем? – почти радостно предлагает нахал. - Выходи, кто ж тебе мешает? - Боишься? – подначивает он. - Не боюсь, - чувствуя, что вскипаю, отвечаю я. – Мне с тобой говорить не о чем. - Ну, бывай. - И тебе не кашлять. Я провожаю взглядом его квадратную спину, прекрасно понимая, что этим дело не закончится. Усатый шпион, теперь эта белобрысая горилла… Нет, слишком много совпадений. Будь я один, все было бы гораздо проще. Но со мной Фанни, и надо и красиво выйти из положения, и не показать своей тревоги. Мы с ней танцуем еще два танца, потом отходим к одной из стоек – выпить по коктейлю. Я внимательно осматриваю поляну. Усатый тип так и стоит, прислонившись к дереву. Верзилы нигде не видно. Фанни тем временем говорит, что ей нужно в дамскую комнату. - Попудрить носик? – улыбаюсь я. В ответ она нервно смеется. Но я взвинчен до того, что тащусь вместе с ней к небольшому стильному павильону, похожему на домик гномов с наличниками из дубовых листьев. Фанни скрывается за дверью, а я топчусь на освещенном пятачке, покуривая и настороженно поглядывая по сторонам. Чуть поодаль за деревьями шумит дансинг, а здесь слышно сверчков. И вдруг тишину разрезает короткий вопль. Распахнутая дверь с размаху бьется о стену. Из двери вылетает верзила; на плече у него извивается Фанни. Наверное, он подстерег ее внутри, в каком-то углу (понастроили тоже дворцов для самой элементарной потребности). Верзила с разгону наскакивает на меня и сбивает с ног – он прет вперед, как танк, к тому же, все происходит так молниеносно, что я таки валюсь на спину. Но тут же вскакиваю и что есть духу мчусь за ним. Я понимаю, что, скорее всего, у него одна цель – завести меня как можно дальше в лес, но одна мысль об ужасе Фанни и о старике Винкельмане заставляет забыть все остальное. Мы несемся по глухим тропинкам, едва освещенным редко понатыканными фонарями. Спина верзилы мелькает передо мной то справа, то слева; над ней метается голова Фанни с роскошным растрепавшимся хвостом. Расстояние между нами все сокращается. И вот уже я, злой, как тысяча чертей, влетаю на какую-то поляну, неясно в честь чего освещенную единственным чахлым фонарем. И, догнав верзилу, набрасываюсь на него сзади. Он вырывается, и над головой у меня, чуть не задевая физиономию (я чудом успеваю пригнуться), проносится что-то. В следующий миг я понимаю, что это ноги Фанни с острыми каблучками, которыми белобрысый рассчитывал заехать мне по циферблату. Он отпускает Фанни, и та падает на землю, не выпуская из рук маленького черного клатча (оказывается, все это время она сжимала его в руках – истинная женщина!). Теперь у верзилы свободны руки, и он явно собирается разделаться со мной. Почему, я в этот момент как-то не думаю. Он значительно выше ростом, но когда это меня останавливало? К тому же он тяжелее и успел вымотаться во время нашей пробежки – вон как с него льет пот. Сопя, как разъяренный бык, он набрасывается на меня, но я уворачиваюсь и что есть силы бью его в заветную точку посреди спины. Он мешком валиться на землю, но торжествовать победу рано – я уже слышу за спиной яростное сопение. Из темноты на меня наскакивают еще двое. Я успеваю блокировать занесенную для удара руку первого и одновременно двинуть локтем в живот второго, но верзила приходит в себя быстрее, чем я предполагал. И снова набрасывается. - Беги! – кричу я Фанни, успевшей подняться на ноги. Но это дитя высшего среднего класса стоит и хлопает глазами, от испуга не в состоянии сообразить, куда ему бежать. И через мгновение ее хватает один из «вновь прибывших» - шея Фанни крепко зажата его локтем, а к ее щеке он плотно прижимает лезвие ножа. Фанни застывает, вытянувшись, боясь пошевелиться, и только смотрит на меня безумными глазами. Вот теперь я действительно беспомощен. И мои противники прекрасно знают, как воспользоваться этим. Верзила заламывает мне руку за спину и достает выкидной нож. Щелчок – и я уже чувствую под подбородком холод металла. Третий начинает по-хозяйски обыскивать меня, выворачивая карманы и шаря по мне своими лапами. Я буквально киплю от ярости, но двинуться не могу – нож в руке у третьего моментально полоснет по лицу Фанни. - Чисто, - говорит наконец тот, который обыскивал меня, помутно прикарманивая мой бумажник. - Я ж говорил, браток, с братьями делиться надо, - гудит мне в ухо верзила. А третий, наверное, замечает в моем взгляде что-то такое, что его нож мгновенно перемещается к горлу Фанни. - Как она? – спрашивает меня верзила. – Ты уже, небось, распробовал? Фанни дрожит всем телом. Ее глаза полны запредельного ужаса. - Ты лучше в эти игры не играй, - говорю я. – Если с ней что-то случится, тебя из-под земли достанут. - А ты мне советов не давай, - звереет верзила и выворачивает мою руку так, что в глазах темнеет. - Ладно, потащили их, ребята, - деловито говорит третий, кивая подельникам. Тип, обыскивавший меня, вытаскивает из кармана веревку. Даже сейчас уложить его, да и верзилу, не составляет особого труда. Но Фанни… И вдруг совсем рядом раздается треск сучьев. Кто-то ломится на поляну, а в нашем положении новое действующее лицо означает либо спасение, либо гибель. Миг – и в световой круг влетает тот субъект с тараканьими усами, который так мне не понравился. Влетает и буквально набрасывается на верзилу с кулаками. - Дурья твоя башка! – орет «таракан» и молотит его так, что тот растерянно отпускает меня. – Да ты знаешь, чей это человек?! Ты что здесь устроил, идиотина?! Тот, который держал Фанни, под шумок убирает нож, и она, всхлипывая, бросается ко мне, останавливается рядом и трясется от плача, прикрывая лицо клатчем. Я беру ее за руку. - Господин Урри, - оборачивается «таракан» ко мне, - простите, Бога ради. Это ошибка. Страшная ошибка. - Да ладно, - говорю я. – Вы-то кто? И тут он начинает мяться. - Мы… соблюдаем дружественный нейтралитет… У нас есть договоренность с господином Стампом… Понятно, вассалы шефа. - Тогда зачем за нами шпионить? – я не склонен вести дипломатические переговоры. - Ну, дорогой мой, у меня ведь есть собственный шеф, - пытается он перевести все в шутку. Понятно, значит, о моем приезде известно всей местной шпане. Говорю «шпане», потому что по сравнению с шефом все остальные представители криминалитета здесь – действительно шпана. - Мы приносим свои извинения, - мямлит этот таракан и одновременно злобно зыркает на верзилу и на двух других (довольно молодых, как я могу теперь определить). – Ребята еще не до конца вникли в субординацию, - судя по тону, которым это говорится, он рад отвесить каждому из них оплеуху. – Я готов компенсировать… так сказать, моральный ущерб. - Бумажник отдайте, - хмуро и угрожающе говорю я. Вся эта сцена разворачивается на фоне неистовых рыданий Фанни. Я прижимаю ее к себе и машинально глажу по волосам. На самом деле я зол и на нее, и на весь мир. Но о первом вслух никогда не скажу. Получив обратно бумажник, мы убираемся восвояси. Я сжимаю руку Фанни и стараюсь не обращать внимания на «таракана», который какое-то время еще прыгает со мной рядом – наверное, боится, что я настучу шефу, а тот прижмет их шайку с помощью проверенных методов, даром что сидит за океаном. Фанни спотыкается на сосновых корнях, то тут, то там выпирающих из земли, и я стараюсь идти как можно медленнее, поддерживая ее за локоток. Мы огибаем танцпол и направляемся к стоянке. Я открываю перед ней дверцу машины. «Ну что, малышка, - хочется спросить мне, - все еще хочешь за меня замуж?» Но вместо этого я говорю: - Успокойся, девочка, все ведь обошлось, - и протягиваю ей свой платок (ее платочек, клатч, даже платье мокры от слез). Она снова всхлипывает, и тогда я наклоняюсь к ней и целую ее в мокрую щеку. Наверное, это лишнее, зато она сразу же успокаивается. До самого дома мы молчим. Уже далеко за полночь, а я все еще не ложусь. Снова курю в открытое окно. Где-то там, за темными кронами сада, за нашей славной улицей притих город. Он не спит, он только затаился, готовый открыть свои чудеса тем, кто умеет видеть. Я точно знаю, что в разных его концах не спят сейчас две очень разные женщины. А спать им не дает запретная любовь, принесшая гораздо больше радости, чем страданий, хотя сейчас они, скорее всего, так не думают. Потому что после меня в их жизни появятся другие – со взглядом открытым и ясным, с простыми, честными и достойными жизнями. Но сберег их для этих других, достойных и честных, гангстер Урри. Спите, мои милые, мои смешные. Спите и будьте счастливы. Если любить – значит жалеть, я люблю вас, люблю до боли. И потому никогда не буду с вами. Доброй ночи!