Дневник алхимика.

      Человек среднего роста, чуть-чуть только ниже Дика, был одет в белую сутану, перевязанную пурпурным шнурком, с концов которых свисали маленькие золотые кисточки. Эта церковная мантия была накрыта сверху простым алхимическим тёмно-синим плащом с глубоким капюшоном и без рукавов, того же фасона, что и плащ Дика.       Учитель Хергон, как его звали алхимики, был ещё не старым, но уже седеющим мужчиной с длинными русыми волосами. На любезном, морщинистом лице ясно светились и доброта, и интеллект, и отцовская мягкость, и некая тайна, которая не могла скрыться за приближающейся старостью. Тайна светилась в потускневших голубых глазах и в сухих тонких губах; Она же заставляла его самого светиться изнутри, словно, он знает что-то важное насчёт устройства целой вселенной и не рассказывает об этом даже своей тени в минуты уединения. На переносице у него была глубокая складка от круглых очков, подвешенных на шею серебряной цепочкой, а в ухе блестела серьга. Реденькая белобрысая клиновидная бородка сейчас обрамляла аккуратный, слегка потяжелевший к старости, подбородок. Но в будние дни учитель Хергон был всегда чисто выбрит.       Хергон только что вернулся с трёхдневного суда, в котором боролся за своё право наставничества школой алхимии. Эти слухи, порождаемые горожанами больно били по его репутации. А репутация — это было основное, на чём держалась его школа, не вызывающая доверия у людей и полиции… Хергон относился к тому виду людей, по лицам которых эмоции заподозришь только в случае явной вспышки, то есть, если удалось вывести его из себя (а этого никогда не было).       Учитель, бывший священник, был всегда, как удав, спокоен, даже немного ленив. Он не умел и не хотел вкалывать. Обстоятельства всегда складывались так, что все деньги (на которые он ранее обустраивал монастырь, а затем всё продал, купив алхимический инвентарь), все прихожане (окружные церкви буквально вели за них войну), все мысли (он был не столь начитанным, сколько умным, и ни разу не повторялся на церемониях, мессах и исповедях) сами шли к нему, будто он был живым магнитом. При том, никто и никогда не слышал от него намёка на проблемы, или усталость. Он никогда не выпивал и редко отдыхал (впрочем, он не часто выходил из кабинета во время монашества, а теперь почти всегда пропадал в лаборатории в свободное от уроков время, так что про отдых никто ничего не мог толком сказать. Разве что, молчаливый и злой секретарь, но к тому и подходить боялись.)       Дик стоял перед Хергоном в своей алхимической форме. Эта комната была ещё одним кабинетом учителя, занимаемая теперь им самим, а не секретарём. Тут хранились все книги на иностранных языках, которые переводились в комнате, где крутился Агний. Высокие стеллажи из светлого лакированного дерева были забиты доверху. Всё везде было аккуратно, по стопкам, в алфавитном порядке сложено. И ни одна страничка, ни один корешок, казалось, не выходил за другой. Хоть книги были старые и древние, всё было в таком порядке, что казалось музейной выставкой. Солнце играло в открытых окнах и ничто не намекало ни на одну пылинку. Хергон любил чистоту. Блестели стеллажи, блестели кожаные переплёты книг, блестела чёрно-белая плитка, блестели солнечные зайчики, блестела вода в стакане и жёлтые глаза.       В то время, как Ричард скромно стоял немного поодаль, Хергон занимался своим делом: куда-то ходил за стеллажами, переставлял книги, читал оглавление и некоторые тома брал под мышку. Могло показаться, что он был полностью погружён своей работой, только агент видел очень умело скрываемые косые взгляды, что учитель кидал в его сторону.       — Так вы действительно уверены в своих начальных навыках алхимии, молодой человек?.. — спросил Хергон между делом.       Дик сглотнул от воспоминаний.       — Да. Какое-то время я работал на фармакологической фабрике, которая должна была перейти мне по наследству.       Хергон на минуту остановился.       — Не фабрика ли Хитманна это? Та, что снабжает нас материалами?       — Да, вы правы. — ответил Дик. — Старый граф Хитманн мой отец.       Хергон подошёл ближе и пристально взглянул в глаза Дика.       — Мы с почтенным графом долгое время поддерживали хорошие отношения и он ни разу упомянул, что у него есть наследник.       — Мы с отцом придерживались разных моральных понятий. — объяснил Ричард. — Сейчас фирмой управляет моя жена.       — Вот как… — задумчиво протянул Хергон. Он ненадолго замолчал, почувствовав какую-то странную симпатию к человеку, стоящему напротив, хотя, давно отрёкся от каких-либо чувств, отдав жизнь науке.       Хергон, был непрост, но, всё же, человек. Хоть бы он тысячу раз изменил свою жизнь, себя до конца не сломаешь — он это знал на собственном опыте. И не смотря на то, что дело, которому он полностью посвятил себя, требует исключительного отказа от всего человеческого, чувства свои ему не получится спрятать. Он это понимал, но слишком устал, чтобы думать и бороться с этим. Сейчас, вернувшись с суда, ему хотелось отдохнуть и поговорить именно с этим человеком, с которым у него была какая-то знакомая душевная связь. Словно, всё это время он ждал его, и то, чем он занимался тоже ждало именно Ричарда Хитманна. Поэтому, слепо поддавшись чувствам и не до конца понимая их, Хергон перешёл на более тёплые слова, на более тесный контакт, чего обычно он себе не позволял.       — Мне нужно убедиться, что ты не из полиции, поэтому я хочу, чтобы ты ничего не тая, рассказал всю свою прошлую жизнь. У тебя есть дети?       — Нет. — ответил Ричард.       — Это хорошо. — внезапно сказал учитель. Дик покосился на него.       Лицо Хергона оставалось обычным устало-приветливым и одновременно отстранённым и очень грустным. Учитель, заметив какую реакцию произвёл на Дика быстрый ответ, на автомате доставшийся из глубин мыслей, поспешил поправиться.       — Это я по привычке. Так больно расставаться со своей семьёй, если ты принял монашество или надел алхимическую форму. Гораздо лучше, когда никого нет — одиночества не чувствуется, и психологически легче принять церковь как братство. Мы все здесь одна большая семья.       Молодой человек подумал о своей жене. Но эти мысли не вызвали у него боли — Дик слишком хорошо адаптировался к новой миссии, очистив голову от всех прошлых мыслей. Он и его жена сознательно приняли тот факт, что Дик может не вернуться домой. В день отправки на миссию, два помолвленных человека сердечно попрощались. Женщина с тусклыми светлыми волосами просто попросила мужа вернуться «…Куда угодно, только живым. Я не могу быть спокойной, не зная о том что с тобой, жив ли ты и вполне ли здоров. Не забудь обо мне. Как будешь в безопасности, пришли мне весточку.»       — Что ты задумался? — спросил Хергон.       — У меня есть жена… — помолчав, ответил Дик. — Но мы расстались, и мне кажется, что это навсегда.       — Вот как… — вздохнул учитель Хергон. Положив книги на стол, он сел в кресло и пригласил Дика сесть напротив. Тот повиновался и, шурша балахоном, прошёл к месту. Итак, они сидели друг напротив друга. Хергон, небритый и не обращавший на это внимания, жадно следил за своим новым подчинённым.       — Продолжай. — почти шёпотом сказал он. — Я не верю, что человек с таким взглядом не может не думать об отсутствии жизни в душах людей.       Дик, в свою очередь, почувствовав какое-то расслабление, решил не таить. Эта мирная, дружелюбная комната в золотых тонах, настраивала на тёплый лад. И молодой человек, к своему удивлению, ему поддался.       — Алхимия, или то, к чему она ведёт способна изменить этот мир, добавить в него смысла и силы слабым. — выдал Дик. Хергон не изменился в лице, его глаза лишь ярче зажглись.       — Тебя привела сама судьба, Ричард. Уверен, ты знаешь о чём я говорю. — прошептал учитель. — Расскажи с самого начала свою историю. Мне нужно знать её.       Дик, сначала рассказывая нерешительно, медленно и даже стесняясь, понемногу раскрепощался.       — Я родился в хорошей семье. Не помню, были ли у меня братья или сёстры… Я их не видел. Потому, что постоянно пропадал на улице…

***

      О, да… Солнечный, ясный денёк, выходной. Суббота, кажется. Длиннющая площадь и примыкающие к ней переулки сплошь заставлены торговыми рядами, всё украшено жалкими обмотками, сделанных руками каких-то волонтёров, торговцев и детей за небольшую плату. Кругом снуёт кропотливый народ, кипит солнечная жизнь. Женщины, дети и старухи, одетые по последней моде, разгуливают между прилавками, пробуя еду на вкус. Нельзя было назвать тогдашнее положение страны уж совсем бедным, но, ведь, сколько бы не было денег, а такие рыночные приёмы не вымираемы у простого и не очень простого народа. Где-то играет джазовый уличный оркестр дворовых мальчишек, или студентов консерватории — не важно. Полуопасная, полутанцевальная весёлая музыка — под эти удары барабанов, непосредственного, вольного звучания трубы и тяжёлого негибкого на ноты саксофона зарождались, похоже, самые страшные вещи в истории человечества.       По дороге, вымощенной старым-старым камнем, стучали женские каблучки, ботинки, сапоги, мокасины, а то и босые ноги молодых людей. Воркотня старух, запах мяса, хлеба и цветов, выкрики торговцев — чего только не было в выходной на площади!       — Не лезь куда не следует!..       — Это мои покупатели!..       — Тёплые пирожки с яблочным повидлом покупайте по низкой цене!..       — Подайте, Христа ради!..       — Во-о-ор!!! Воруют! Мою сумочку украли!       — Держите вора! Он убегает!!!       Это был Дик — тогда его звали Фредди. Под эту весёлую джазовую музыку, нисколько не напрягаясь и низко надвинув кепку на лоб, он убегал сначала от мужчин, затем от полиции, зачем-то оповестившей вора своим пронзительным свистком. Женщины с криком разбегались перед ним, выскакивая из своих туфелек, теряя шляпки, старухи показывали беззубый негодующий рот, старики махали палками, показывали кулаки и все кругом матерились.       Веселясь под нестихающую и всё убыстряющуюся музыку, Фредди ловко прыгал по торговым рядам, прямо по палаткам и по чужим головам, хватая всё, что попадалось под руку.       — Простите, мадам… Я прошу прощения… Вы уронили свой парик… Будьте осторожнее… Аккуратно… Разрешите… — На полном ходу, словно, издеваясь, бормотал про себя вор. Видно было, что для него всё это «шоу» не более, чем забавная игра, отвлечение от самой гнетущей и отвратительной эмоции в жизни — скуки. Азарту добавляло то, что Фредди никак не могли поймать. В то время его лицо не было столь сурово и скупо на эмоции.       — Ловите его!       В воздух стреляли, поднималась паника. Оркестр не смолкал, вероятно, поглощённые своей игрой, дворовые музыканты не слышали свистков, погони и суматохи. Фредди изворачивался от рук, пытавших его поймать. Он был так же мускулист, как и гибок, схватить его за плечи, руки или торс было практически невозможно. Вот уже на протяжении довольно долгого времени он был угрозой простых граждан, загадкой полиции и даже тайным воздыхателем некоторых девиц…       Скача по мостовым, забегая в переулки, прячась на выступах крыш, Фредди был неподражаем в своих собственных глазах. Цепляясь пальцами за ободки, всяческие архитектурные излишества, и умудряясь, при этом, держать украденный товар в зубах, вор передвигался по стенам так же хорошо, как и по земле. Чувствовалась давно изученная, привычная и отточенная до бритвенной остроты сноровка. Под одеждой перекатывались упругие мышцы на здоровых пружинистых ногах. Забравшись на балкон в один из необжитых домов, он собрался перебраться на крышу и оттуда бежать дальше, а, может быть, где-то перекусить… Но говор двух наивных «вояк», раздавшийся за поворотом, заставил его прислушаться, и Фредди с интересом наблюдая за тем, что внизу, стал за перилами балкона, готовясь убегать в случае чего.       — Там! Туда, туда… Вроде бы, он побежал туда.       — Не дадим ему уйти! Это будет победа, если удастся его посадить за решётку — до нас это никто не делал!       Двое друзей — в каком месте таких нет? — Не соблюдающие должную военную дисциплину по своей дурости, шли рядышком и почему-то шатались. Учуяв запах и поморщившись, Фредди понял почему. Оба были в стельку пьяны. И пьяны настолько, что проходя под балконом, на котором во весь рост стоял вор, не заметили его.       — Если бы была побольше награда за его голову, я бы смог купить себе отдельную машину!.. — мечтал один полицейский. Другой хлестнул его ладонью по затылку.       — Ты что?! Награда только гражданским! И не за голову, а за живого!       — На кой-чёрт Иерихону понадобился живой мошенник?.. В тюрьмах, что ли не хватает? — обиделся полицейский.       — А фиг его знает… — пьяно ответил собеседник. — Что в голове у этого старика, поди-пойми.       Нисколько не заинтересованный Фредди развернулся и побежал по крыше. Двое полицейских только услышали брошенное им в спины «Дебилы.» и уставились друг на друга, и каждый думал, что другой это сказал про него. Драки Фредди уже не видел.       Солнце отражалось от черепицы домов, нагревая их. Казалось, что крыши дымились. Кирпичные трубы были холодные. Прислонившись спиной к одной из них, Фредди сел в тени и посмотрел на пакеты, которые были у него в руках. Много свежих, ещё тёплых булочек, один большой пирог, кусок мяса и женская блестящая чёрная сумочка. В сумочке оказался паспорт, кошелёк и какая-то косметика. Кругом стояло небо, а земля — крыши домов, деревья — какие-то более богатые и высокие учреждения. Зачем вся эта базарная суетня, крики, шумы, скандалы, если можно просто обходиться без всех этих побрякушек, которые были в руках у Фредди? Только лишь еда ценна.       Фредди полюбовался немного на солнце, затем вздремнул, надвинув кепку на глаза. Рыночный шум ему нисколько не мешал. Разговоры и крики по поводу его погони постепенно утихали, всё чаще слышались плевки и проклятия в адрес вновь ускользнувшего вора. Оркестра почти не было слышно, но он продолжал играть где-то вдалеке, лишь обрывками нот доносясь до крыши, где устроился вор.       Фредди проснулся от холода. Он лежал на боку, положив голову на свою кепку и укрывшись дырявой курткой. Солнце почти село, и небо окрасилось в синие и фиолетовые цвета предвечернего сумрака, лишь где-то внизу протягивалась полоска оранжевого света, которую Фредди не видел. Он сонно потянулся, встал, окончательно проснувшись и собрал все продукты в пакеты. Фредди действовал по своей вечной проверенной программе. Оделся, спрятав лицо под кепкой и ловко спрыгнул с крыши на балкон. Затем, сунув руки в карманы, легко спикировал на пустынный тротуар. Незаметно повертел головой по сторонам, убеждаясь, что никто его не видел. И медленно тронулся вперёд, по известному до отвращения маршруту.       Гулко стучали его лёгкие ботинки по вымощенному камнем переулку. Вокруг не было ни души, если не считать за людей тех несчастных безногих бродяг, которые просили милостыню у порога магазинов. Фредди, проходя мимо отдавал им всё, что было в пакетах, а одной девушке бросил украденную сумку, словно, выкидывать её в помойку было жалко и лучше уж было отдать её нищей без половины тела. Люди его благодарили, поминая Христа, другие же просто кидались на еду, не замечая ничего вокруг, дрались за неё и не думали о человеке, её бросившем. А девушка, в чьи руки попала красивая сумочка, молча прижала её к груди, может, впервые почувствовав себя кем-то женского пола. Она покраснела, затряслась и заплакала, другие нищие ей что-то начали говорить и утешать…       — Стой. — одёрнул сзади чей-то голос. Фредди остановился и развернулся вполоборота.       Смельчаком, окликнувшим его, оказался молодой человек очень низкого роста.       — Кто ты?       Фредди помедлил с ответом, затем надвинул кепку на глаза ещё ниже.       — Тот, кто на вашей стороне.       — Понятно. — ответил незнакомец и скрылся в тени. — Спасибо тебе за всё, и если ты не хочешь раскрывать своего имени, мы тебя не сдадим.       Совсем стемнело. В окнах домов побогаче зажглись керосиновые лампы, а по улицам начали ходить дежурные, зажигая фонари, стоящие по бокам проспекта и освещая лежачих на некоторых скамейках бедных людей. В темноте лица Фредди не было видно. Молодой человек смотрел только себе под ноги, и не в коем случае в стороны. Он направлялся домой. Сегодня он решил ночевать дома. Быть весь день на улице и видеть разницу между богатыми и бедными ему снова наскучило. Уже чёрт знает сколько лет Фредди занимается этим, причём, он сам в краже нисколько не был заинтересован. Это, конечно, хорошо, что еда, одежда и многие другие вещи из рук богатых, сытых людей попадают к беднякам, которые даже ходить не могут. Но что-то было тусклое и нехорошее на душе у Фредди. Что-то было не то.       Он постоянно себе твердил: он делает добро. Он делает добро. Он и вправду делал добро, Фредди видел это по исхудалым, усталым лицам, когда в руки очередного бедняка попадала еда, одежда, или… сумочка. Лица загорались, становились светлее. Всем людям во всём мире для счастья в первую очередь нужна хорошая еда. Обеспечьте их едой, и спрос на всякие алхимические и медицинские лекарства в разы упадёт, в конец обеднеют всякие фирмы и фабрики здоровья.       Наверное, фармацевтическая промышленность его отца пользовалась именно этой схемой для своей выгоды. Только, если медицина должна помогать, в государстве, где весь рынок с каждым годом продолжает падать, она становится лишь дополнительным и бессмысленным мотанием денег «во благо народа и горожан». Фирма прежде всего наживалась за счёт налогов и вкладов больных бедняков. С самого детства Фредди приучался думать глобально, но он не понимал как глобальность может уместиться в одной фирме и её деньгах.       Разве можно было за простые деньги сделать лекарство от всех болезней? Фредди ненавидел это. Все деньги государства, или львиная их доля, уходили на добычу и создание лекарств, которые неизвестно куда уходили… Простые люди не могли себе позволить даже самое элементарное. В итоге, даже, если в стране промышляет самая новейшая и продуктивная фирма, сами жители этой страны будут терпеть убытки и без конца болеть. Спрос на лекарства будет больше, цена возрастёт, силы уйдут, станет хуже — и так по кругу.       Фредди пытался бороться с этой организацией. Но что он один может? Взорвать всё? Такая мысль была, но это не выход по многим причинам… Перепробовав всё, что можно придумать, Фредди ушёл в подполье. У него было горячее храброе сердце. Он не боялся бросить вызов всей фармации, своему отцу и даже полиции. Пусть он не действует на глобальном уровне, но и то, что сотни людей, благодаря его ловким рукам сыты, уже немало. И эта деятельность так захватила его, что он поверил в то, что он делает. Он мнил себя героем и в какой-то степени им был. Люди его чтили и даже окрестили самым неуловимым преступником. На плакатах, развешанными полицейскими о розыске не было даже его лица. Его искали лишь по гневным выкрикам богачей, у которых он конфисковал провиант.       Фирма, в которой он жил, представляла собой многоэтажное здание, сделанное по новейшей технологии. Тут была и оранжерея, и фабрика, и различные кабинеты, и лаборатории, и даже спальни. Только у Фредди спальни не было. Её переделали в кладовую. Он нечасто приходил домой, но если приходил, ночевал на диванчике в холле, а то и на крыше под открытым небом. Фредди редко виделся со своей семьёй, в основном занимаясь грабежом. Он и работал на фирме, день изо дня вытаскивая из листьев и трав элементы и смешивая их со спиртом. Но эта работа была, скорее, чистилищем для его совести. Он не хотел становиться тем вором, которого все ненавидят. Он работал, хоть и не получал зарплату.       Фредди поморщился и покачал головой. Настроение было плохое. Что же его так грызёт? Руки были в карманах, на голове круто заломлена кепка-восьмиклинка. Нехорошее чувство… Его отец ждал его возле диванчика, где он обычно ночует. Старый, сухой старик, такой же стройный, как и Фредди, был одет в дорогой смокинг в синюю полоску, из грудного карманчика которого свешивалась серебряная цепочка часов. Отец был стар, но гибок и с довольно моложавой грацией опирался на трость. Из всей семьи, у одного графа не было медно-красных волос. Увидев Фредди, он не изменил своего привычного выражения лица, а, лишь, посмотрел на часы и громко сказал сыну:       — Я ждал тебя всё это время.       Фредди удивился. Отец мог его ждать? Ему казалось, он давно уже не ждёт от безответственного сына хоть какой-нибудь поддержки.       — Папа, — вздохнул Фредди, — мы уже говорили об этом. Я не войду в права управляющего, если ты мне не дашь право менять свои полномочия.       — Я не об этом хотел поговорить, — ответил старик, — Если ты тут всё сделаешь, как хочешь, всё развалится. Я достаточно хорошо знаю твою позицию и не позволю тебе рушить этот мир.       Фредди негодующе покачал головой. Он не хотел снова начинать этот спор. Отец не знал чем занимается сын и просто видел его как бездельника, отлынивающего от работы, потому, что тот не видел в этом смысла. Упрямство, воля и нежелание подчиняться обстоятельствам были одинаково сильны в них обоих. Но и гордыня была сильна, поэтому ни один не смог понять другого. Чувства отца к сыну и сына к отцу были тоже сильны, поэтому Фредди не взорвал фирму, а граф не запер сына, как сделал это с младшим, нелюбимым сыном.       «И почему моему младшему сыну не хватает этих качеств? Будь он как старший, из него бы вышла неплохая замена мне. Я бы даже забрал его из церкви, если бы был уверен, что он изменился.» — думал граф. Мальчишка был ещё маленьким, в полном рассвете своих юных сил, но старый граф в нём уже не видел того, без чего не может обойтись ни один сильный лидер, двигающий компанию. В рыжину пошедший ребёнок был лишь прилежным учеником, которому не давались даже самые простые задачи и примеры. Этот пошёл в мать, ему бы только цветы выращивать, да крестиком вышивать. Ему недоставало очень многого, чего уже нельзя наверстать, если это не дано от рождения. Того стержня, которым обладал Фредди, не было дано младшему сыну, к великой досаде графа. Поэтому старик подыскал себе другого наследника, о чём и спешил сказать Фредди.       Старый граф, прежде, чем пойти на такой шаг, сначала использовал все возможные варианты. Несколько лет назад, он пробовал сам учить младшего сына. Он сажал его за стол и терпеливо переносил всю его явную незаинтересованность и невнимательность к управленческой деятельности. Рыжий ребёнок, похожий на солнце, с каждым днём становился всё по-девичьи милее и всё сильнее напоминал достопочтенному графу свою безалаберную мать. Вместо того, чтобы чертить таблицы, он рисовал. Вместо серьёзных книг, так увлекающих в его возрасте Фредди, он тайком читал сказки. Вместо доски с формулами рассматривал цветы в оранжерее. Граф даже пробовал его уговаривать и пытался дарить из своего очерствелого сердца маленькую толику отцовского тепла. Но ничто не помогало и мальчик рос жизнерадостным, улыбчивым и очень легкомысленным.       В конце концов, терпение старого графа лопнуло, и он отправил младшего сына в тогда ещё существующую церковь. Граф отдал часть своей квоты на содержание младшего сына и стал оплачивать все расходы церкви на ремонт, свечи и прочие нужды на условии, что его сын будет до совершеннолетия там. В завещании старый граф написал, что все платы в случае его смерти перейдут в руки нового управляющего.       Ребёнок же, очень далёкий от этих пустых, безжизненных цифр, вынужден был закрыться в монастыре, спрятав свою неиссякаемую жизненную энергию под грубой одеждой и до двадцати одного года он был обязан сидеть за учебниками, выучивая молитвы. Граф был очень жесток. Но эта жестокость распространилась и на Фредди. Молодой человек не знал о том, что у него есть живой брат, запертый в монастыре. Надеясь на то, что старший сын одумается, граф старался прятать всё, что может помешать ему это сделать. Жизнелюбие веснушчатого мальчика могло сбить Фредди с правильного пути.       Отец и сын прошли в просторный кабинет в нежно синих тонах и сели за стол, друг напротив друга. Всё было очень не по-тёплому, как принято в семьях — они оба давно отучились от этих тёплых, нежных чувств. Фредди, скрестив руки, с подозрением смотрел на отца. А старый граф решил не медлить и перешёл сразу к сути.       — Фредди. Я очень стар и скоро мне придёт пора умирать. Я с каждым днём слабею, и многие вещи мне даются труднее, чем год назад. В скором времени я покину этот мир, я это чувствую. И поэтому пришла пора поговорить о будущем нашей фармацевтической фирмы. Я понимаю, ты не лучшего мнения о том, как она работает, и я уважаю твоё мнение, как бы оно не разнилось с моим. Но и пойми ты меня, сын, я не могу оставить это место ни на произвол судьбы, ни в ненадёжные руки. Поэтому, нашей фирме нужен иной наследник, который точно будет выполнять мои указания и действовать по инструкции, я должен быть уверен, что после моей смерти фирме не грозит анархия.       — Продолжай, я слушаю. — сказал Фредди, потому, что отец остановился.       — И я подыскал наследника.       Фредди удивлённо вскинул брови. Он не стоял против этого, но его удивило, что отец доверился чужому человеку.       — Если ты в нём так уверен, то я согласен. Я тут ничего хорошего не сделаю, а худшего зла, чем ты, никто этой стране не принесёт.       — Я знал, что ты согласишься.       — Но почему ты позвал меня? Нужно моё письменное согласие?       — В каком-то смысле. — подтвердил граф и кого-то подозвал рукой.       Из темноты вышла высокая, ухоженная женщина. Её светлые волосы аккуратно обрамляли маленькую голову, она была одета в длинное синее платье с белой лентой. Её можно было посчитать за истинную богачку, если бы не большие грустные, с таким неистовством сверкающие зеленью глаза на таком некрасивом, далёком от благородства лице. А ещё у богатых людей были ухоженные белые руки, Фредди хорошо умел различать их. Ладони этой женщины были натёрты. Она много работала и была явно не голубых кровей. Её сделали богатой, а это ещё хуже, чем родиться таковым. Но Фредди не было до этого особого дела, поэтому он не выразил своего протеста.       — И что от меня требуется?       — Ты должен взять эту женщину в жёны, чтобы она вступила в свои права. — ответил граф. Фредди изумлённо замер. Женитьба? Он не знал как к этому относиться. Для совсем молодого человека это тяжёлое испытание. Даже, если на фирму Фредди всё-равно, своя жизнь и своя свобода ему пока что ещё дороги. Граф терпеливо ждал. Он понимал замешательство сына. Но, как бы то ни было, у Фредди слишком устойчивое отношение к его фирме, поэтому граф не видел другого выхода, кроме таких мер. Сыну легче было принять женитьбу и передать власть в другие руки, чем самому поменяться. И граф знал, что, подумав, он согласится.       — Хорошо. — вставая сказал Фредди. — Я распишусь в свидетельстве о браке, и следующим же днём всё наследие перейдёт в руки этой женщине. Но у меня есть одно условие.       — Какое?       — Пусть она позволит мне иногда тут работать. Я не хочу становится тем, кого выгоняют из собственного дома.       Два взгляда устремились на женщину. Глаза её блеснули, и она с достоинством, словно не было её прошлой очень несладкой жизни, ответила, смело глядя прямо в глаза своего будущего мужа:       — Разумеется. Вы можете тут работать сколько пожелаете, Фредди. У вас будет своя комната, или даже лаборатория, если вы измените свои взгляды. Ваш отец просто…       — Я знаю своего отца. — Фредди остановил взмахом руки новую гостью. — Благодарю вас.       — Замечательно. — сказал старый граф, — Карина будет хорошо управлять фирмой, я за неё ручаюсь.       — Не сомневаюсь. — спокойно ответил Фредди. Хотя, явно заметил намерение отца задеть его гордость. Похоже, как бы ни была хороша эта Карина, граф надеялся, что, хотя бы, перед лицом явных радикальных мер, сын оступится. Увы, этого не случилось вовремя. И никто не мог ответить почему…       Может быть, будь оба благородных человека чуть лояльнее друг к другу, или, если бы Фредди не стремился познать того, что ему было недоступно, или, если бы старый граф ценил то, что имел и не отдал бы своего младшего сына к начинающему переосмысливать свою жизнь священнику Хергону, жизнь Карины, старого графа и обоих его сыновей могла бы избежать страшного периода, произошедшего дальше.