Такие же, как мы

Темным-темно за окнами, прикрытыми ажурными ставнями. Тлеет на подоконнике свеча в глиняном горшочке, выложенном ароматными травами, что греются и источают легкий приторный запах летних лугов, приласканных полуденным солнцем. Посвистывает где-то вдали неугомонная птица, да шумит ветер в ветвях вековых деревьев, не осмеливаясь вмешиваться в ритмичный перестук фигурок на доске Найлы. Два шага вперед алой дамой, один назад зеленым драконом; шаг в сторону золотым богом (Найла задумчиво погладила его острые крылья, тут же ойкнула, уколовшись, и зажала рот ладонью). Нехорошо это: недобрый знак, капля крови падает медленно-медленно точно в середину клетки, где только что был бог, а теперь осталась одна лишь тьма, и Найла тут же быстро-быстро плетет косичку из разноцветных ниток. Уцепиться бы, успеть, пока живое не коснулось мертвого, протянуть спасательную бечевку. Успевает: растрепанный кончик косы окрашивается красным и будто вспыхивает — или то мигнули свечи, расставленные колдуньей вокруг доски? Найла вздыхает и бьет ладонью по доске, рассыпая кругом искры-бисеринки: конец партии, опять не успела, опять замечталась. Мать ругалась бы, сверкали бы ярко-голубые глаза ее — жаль, что дочери передались не эти, а отцовские угольки с янтарными прожилками; поди еще и оттаскала бы за волосы за невнимательность, а потом плакала бы, расстраивалась, гладила бы по горячим щекам холодными пальцами. А Найла бы мурлыкала точно кошка. Только матери нет давно, да и мурлыкать взрослой колдунье негоже. Найла потягивается, цепляясь коготками за доски пола — разлетаются в стороны фигурки в крошево щепок, не выдерживают ее силы. Завтра придется точить все заново. Только золотого бога точить не нужно: торчат из деревянной трухи крылья, посверкивают в ненужном свете. А наутро Найла оборачивается наспех человеком, причесывает редким гребнем непослушную рыжую копну, переплетает лентами косы и прячет доску в тряпицу, под кровать: мало ли кто зайдет. Мать же наказывала строго: никому доски не показывать, иначе в белых клетках человек потеряет свое истинное лицо, а в черных ложное, да так и останется потом без лица. Только таким, как они доступна тайная магия отраженного мира, только такие могут стоять между мирами. Найла смотрит в зеркало: ее собственное лицо подрагивает, обретает настоящую форму; глаза-угольки гаснут, губы наливаются алым цветом. Человек сказал бы, что красива девка, да только инстинкт не позволит заметить ее. И в школе-то сторонились, хоть и заглядывались, а теперь и вовсе слухи распускают всякие от страха. Найла улыбается: слухи слухами, а ходят-то к ней исправно. Кому рану загноившуюся полечить, кому любовного напитка приготовить, кому отвара для рыб, чтобы плодились в реке. А потом приносят — то подгнившие хвосты рыбьи, то вяленого мяса, то крупы прогорклой. Найла не обижается: ей-то и не нужно всего этого, она питается другим. Как мать научила, берет из зеркального междумирья ненужные жизни, забытые, проклинаемые. Жизни ленивых людей, одним словом. Берет и врезает в фигурки, а потом играет ими на доске против золотого бога. Богу все равно, а Найле интересно. Так и живут. Такие же, как мы.