Такие же, как мы

Барни никто не верил, но он наверняка знал, что в доме номер пять по Липовой аллее живет кто-то странный. Кажется, его звали Мейдж, а может быть, Мейджик — у Барни на имена память была куда хуже, чем на запахи. Пах Мейдж как все: после утренней пробежки — соленым потом, после вечерних посиделок с соседями — вином и чужими духами. Казалось бы, ничего необыкновенного, но Барни был точно уверен: во все это, и в свежескошенную траву, и в теплый металл газонокосилки, и в хвойный шампунь, и в брызги одеколона примешивается нечто иное, чужеродное. Так что Барни Мейджу не верил, и друзья вечно смеялись над ним, называя параноиком, а кое-кто даже осмеливался подозревать, что просто Барни с возрастом утратил нюх. Ничего он, конечно же, не утратил: Мейдж точно был чужаком на Липовой аллее, причем не таким чужаком, как, скажем, приезжающая изредка погостить в дом номер двенадцать Анника. И не таким, как одетый в черное агент по продажам земельных участков в Осеннем бору, над которым дружно смеялись: кому же придет в голову переезжать с Липовой аллеи, где солнце в зените жарит так, что только и хочется развалиться в тени и блаженствовать, в Осенний бор? Там, поди, и солнца-то не видать: одни корни да коряги. Никто и не покупал, конечно, участки, а агент то и дело наведывался, чужой и ненужный, но все же не настолько чужой, как Мейдж. А еще — хоть и Анника, и агент по продажам тоже всегда появлялись одни — Мейдж источал острую ауру одиночества. Не вынужденного одиночества от расставания, нет. Не ту горькую серую печаль, которой сочатся утратившие близких. Не светлое ожидание предстоящего единства, отсчитывающего секунды назад. Какое-то совсем иное одиночество, клейкое такое, словно облепляющее Мейджа со всех сторон. Постоянное одиночество такое, как будто светлое чувство истинного единства душ с кем-либо было ему попросту незнакомо. А как такое вообще может быть? То-то и оно. Барни не любил, когда кто-то указывал на его возраст, однако он ведь и впрямь был стар, а значит, еще и опытен. Так вот, ничего подобного этой клейкости Барни никогда в жизни не видал, что лишь сильнее убеждало его в том, что Мейдж — чужак на Липовой аллее, и все тут. Можете смеяться. Барни обходил порой дом Мейджа по кругу, принюхиваясь. Трогал свежевыкрашенные доски забора, просовывал в прорехи между ними нос, заглядывал поверх: что-то таилось в доме Мейджа, наверняка таилось. И его долг — защитить прочих неразумных обитателей аллеи от потенциальной опасности, пусть даже никто и не видит ее так ясно и четко, как он. Ни друзья Барни, ни неизменные их компаньоны. Липовая аллея оставалась слепа и глуха, и даже дома к Барни давно перестали прислушиваться, списывая все опять же на свойственные его возрасту причуды и неприятие перемен. И все могло бы продолжаться так же день за днем, месяц за месяцем; повисла бы уже в небе зимняя толстая бледная луна, а солнце обратилось бы в слепящую точку на горизонте вместо пылающего шара; Барни натоптал бы километры по периметру дома Мейджа, так и не получив ответа на вопрос, если бы только однажды кое-кто не поселился бы там же. И вот тогда Барни буквально взвыл: ну что позволяет себе нахал, а? Мало того, что сам взял да и занял дом не по праву (а, между прочим, на Липовой аллее не каждому доводилось обрести приют), так еще и насмехается над всеми ними, нарушает давно утвердившиеся устои общества. «Кое-кто» Мейджа была светленькой, с пронзительными голубыми глазами, ясными словно небо в безоблачный день и такими же пустыми. Мейдж звал ее Фэри (или Фейри — Барни снова не запомнил), часто обнимал, оглядываясь по сторонам, и редко позволял прогуливаться в одиночестве. Да что там редко! Вообще никогда не позволял: Мейдж и Фэри стали неразлучной парочкой. И это было просто отвратительно. Со стороны-то еще казалось не так плохо, но стоило приблизиться к ним двоим, хотя бы для того, чтобы поздороваться, как становилось доподлинно ясно даже самому слепому: Фэри пуста. Совершенно пуста, ни единого проблеска рассудка. Она даже толком не говорила, разве что пару слов, и те вырывались у нее с трудом и искаженными. Поначалу Барни жалел ее, пока не догадался: она такой родилась. Это — естественное состояние Фэри. Она совершенно не страдала: была весела, радостно крутилась вокруг Мейджа, излучая настоящую преданность. И от нее веяло природой, едва ли не животной природой. И тогда, наконец, к Барни прислушались: вспомнили и то, что он давно подозревал в Мейдже чужака, принюхались и заметили то же. И все как один поддержали его в том, что Фэри отвратительна. Не сама Фэри, конечно — к ней-то какие могут быть претензии. А то, что Мейдж делает с ней, вот что отвратительно. С ней и с ними. Так что от непрошеных гостей нужно было избавляться. Приехала по первому же зову и Анника, разумеется, и даже агент по продажам объявился, причем без папки с фотографиями. Весть дошла и до Елового проулка, и до Можжевеловой рощи — в общем, разошлась среди всех, и поддержать обитателей Липовой аллеи пришли многие. Тогда и наступила Самая Важная Ночь.

***

— Что они такое делают? — недоуменно спросила Финли, напряженно вглядываясь в экран. — Что происходит? На экране к дому Алекса, почти полгода спокойно прожившего среди обитателей чудесной планеты земного типа — настоящее чудо, между прочим, и такая похожая на Землю! — медленно стягивались люди. Каждый держал в руке по факелу — и все молчали. — Может быть, это какой-то местный праздник? — неуверенно предположила ее напарница Астрид. Они обе считались специалистами в области первых контактов — что, конечно, довольно иронично само по себе, с учетом того, что по-настоящему первый контакт происходил разве только последние полгода с участием Алекса. Однако кто-то же должен быть специалистом. Впрочем, сейчас и Финли, и Астрид ощущали себя очень сильно не в своей тарелке. Более того, им обеим было страшно. — Непохоже на праздник, — покачала белокурой головой девушка и нажала кнопку, вызывая Алекса на связь. — Ты как там? Видишь, что происходит? Изображение сменилось комнатой, где на кровати, поджав ноги, сидел Алекс и смотрел в окно. — Тебя забрать? — перебила ее Астрид и нервно потеребила смоляной локон. — Эй? У нас все готово, телепорт наведен. — Я, кажется, понял, в чем дело, — медленно пробормотал парень на экране, почесывая заросший щетиной подбородок. — Я понял. — Алекс, через три минуты они окружат твой дом. Я полагаю, они собираются его… поджечь, — встревоженно заговорила Финли. — Послушай, убирайся оттуда. Я не знаю, что случилось. Они как-то тебя вычислили. — Забирайте, — вздохнул Алекс. — Только Фэйри тоже заберите, я ее здесь не оставлю. Уже как-то сдружились с ней, да и, пожалуй, нехорошо это будет по отношению к ней, неправильно. Может быть, даже отвратительно. Фейри! Фэйри услышала свое имя и тут же радостно прыгнула к нему на кровать. Алекс погладил ее по голове, крепко обнял и приготовился к тошнотворному перемещению. Телепортация — то еще удовольствие. — Так что? Что ты понял? — нетерпеливо трясла его за плечи Астрид. — Мне все казалось странным, что у каждого непременно должна быть собака. Мне казалось, это какая-то традиция. — Но мы же дали тебе собаку! Не сразу, но дали же! Между прочим, не так уж это было ... — Именно! — перебил ее Алекс. — По собаке-то они меня и вычислили. Надо ж было так промахнуться, а ведь я то и дело думал: какие же умные глаза у здешних собак… А они, оказывается, такие же, как мы.