Welcome to the Masquerade

Коноха поднимает глаза к потолку и просит у него милосердия. Потолок немилосердно холоден, часы на стенке — неумолимы (а на них двадцать один пятьдесят семь), и даже трупы на двух одинаковых металлических столах, накрытые простынями, не проявляют никакого к нему участия. И почему этот мир так жесток? Конохе очень хочется отмотать мироздание на пятнадцать минут назад, пересмотреть свои жизненные приоритеты, пожать руку местному начальнику — шерифу, бог ты мой — и удалиться в закат. Но закат был слишком давно, последний маховик времени Дамблдор бездарно потратил на своих учеников, а патологоанатом напротив поправляет очки уже четвертый раз — и степень раздражения в этом жесте достигает… Да ничего она не достигает, у этой молодой женщины на лице спокойствие настоятеля шаолиньского монастыря. Она смотрит на Коноху бесстрастно и неподвижно, словно никуда не торопится, словно в десять часов вечера у нее нет занятия интереснее, чем торчать в этой унылой комнате в компании двух трупов и разочаровавшегося в жизни федерального агента. Надо было проситься у Службы на север. К белым медведям. Нет, думает Коноха, с наслаждением затягивая момент еще больше, Тсукишима бы мне не простил. Патологоанатом — доктор Шимизу, если он правильно помнит — снова поправляет очки. В серых холодных глазах все же мелькает немой укор. Становится мучительно стыдно. — Ну, — говорит Коноха. — Что тут у нас? — говорит Коноха. — Это вот они? — говорит Коноха. Федералы, говорит ирония в глазах доктора Шимизу, и в чем-то он с ней солидарен. — Да, две жертвы. Похоже на серию, — она, однако, ничем больше не выказывает своего отношения к ситуации, с небрежным профессионализмом натягивая латексные перчатки. — Вы, должно быть, читали. Коноха не читал. За бумажками — бумажками! бумажными документами! в их чертовом две тысячи сорок четвертом! — пошел Тсукишима, потому что у него всегда лучше ладилось с бюрократией. — Было бы неплохо, если бы вы освежили мою память, — улыбается он неловко. — Хорошо. Шимизу отходит к одному из столов, ловко открывает бледное, словно восковое лицо первой жертвы. Коноха чувствует легкий укол сожаления — девчонке вряд ли есть семнадцать, у нее две неоновые пряди и пиксельный пирсинг в верхней губе, а еще задорная родинка над глазом. — Первая жертва, — говорит Шимизу ровно, как по бумажке читает. — Личность не установлена, шестнадцать лет, найдена мертвой пять дней назад. Плавно перетекает ко второму столу и тоже откидывает край простыни. На этот раз Коноха рассматривает скуластое лицо солидного, слегка полноватого мужчины с редкой бородкой и характерными отметинами на переносице — носил очки. — Вторая жертва, Макото Ицуки, пятьдесят два года, доктор исторических наук, профессор нашего университета, тело обнаружили сегодня утром недалеко от кампуса. — Вы не назвали время и причину смерти, — замечает Коноха рассеянно, разглядывая жертв. Специфика его работы предполагает постоянные встречи с мертвецами всех сортов, но с этими конкретными жмуриками что-то не так, что-то неправильно. Лица покойников всегда кажутся холодными и ровными, в них чувствуется иное, недоступное живым спокойствие, потому что мертвые не обременены дыханием и сердцебиением, реальность уже не касается их, отступает в сторону. Но только не у этих двоих. Коноха даже не сразу понимает, в чем конкретно проблема — лица выглядят так, словно под кожей все мимические мышцы еще хранят отпечаток напряжения. — Потому что это два единственных обстоятельства, которые позволяют считать убийства серией, — поясняет между тем Шимизу. Стекла ее очков поблескивают. — Они оба скончались около полуночи. Судя по состоянию второго тела, за пять-десять минут до нее. — А причина? — полночь Конохе уже не нравится. Отстойное время. — Им вырвали сердце, — констатирует Шимизу. — Ага, — медленно говорит Коноха. Гребанные сатанисты, мысленно стонет он. — Но я все равно не понимаю, причем тут федеральная служба. Думаю, город в состоянии справиться с обыкновенной серией. — Безусловно, — кивает Шимизу сдержанно и окончательно откидывает покрывало с доктора исторических наук. Коноха пялится секунд пять на совершенно нетронутую грудную клетку, а потом поднимает глаза на патологоанатома. — Вы не делали вскрытие? Шимизу указывает на прокол с левой стороны груди и мерно поясняет, словно ее вовсе не задел вызывающий тон Конохи: — Проверила с помощью зонда, чтобы меня не сочли сумасшедшей. Не хотела делать надрезы, наглядность эффективнее. Спина у него, к слову, в полном порядке. — Но сердца у него нет, — Коноха недоверчиво щурится и быстро облизывает верхнюю губу. Все это похоже на дурацкую шутку, только вот вряд ли у доктора Шимизу вообще есть чувство юмора. — Заполненная кровью полость на его месте, — чуть кивает она, подтверждая и слова, и мысли Конохи. — А грудь целая. — Да, никаких следов ран и хирургических надрезов. С первым телом то же самое, я вскрывала нетронутую грудину, так что шрам — от моего скальпеля, — Шимизу снова поправляет очки, на миг сжимая переносицу, и Коноха понимает, что она тоже не в восторге от происходящего. Всего остального Коноха не понимает совершенно, поэтому повторяет: — Но сердца нет, — и это начинает походить на порочный круг, из которого ему не выбраться. Шимизу — вот ведь чудо, а не женщина, с нее надо писать икону рабочему хладнокровию — разбивает знак бесконечности: — Сердечная мышца отсутствует как таковая, но сосуды на положенных местах и выглядят скорее оборванными, так что ее все-таки вырвали. Не знаю, как, — она кладет руку трупу на лицо, и Коноха в ступоре не понимает, почему это профессор не возмущается. — Тут есть еще кое-что интересное. Она немного раздвигает пальцами синюшные веки — и Коноха понимает, что на севере было бы гораздо, гора-аздо лучше. Потому что у трупа не видно зрачков — одни сплошные белки. — Это что? — спрашивает Коноха. — Глаза, — терпеливо отвечает ему Шимизу, — закатанные назад до предела. Такое бывает у новорожденных до месяца, потому что они не в состоянии контролировать глазные мышцы, но я никогда не видела такого у взрослых. Коноха думает, что однажды он увидит подобное у Тсукишимы и, вероятно, этот час близок. Больше думать не о чем, потому что примерно половина его мозговых клеток в немом шоке, а оставшиеся вопят да что это за чертовщина хорошо поставленным тенором. Хотел бы он знать. — Тем более у двух трупов сразу, — задумчиво добавляет Шимизу. — Ясно, — Коноха не хочет звучать подавленно, но он может хотеть чего угодно, жизнь жестока. — Есть идеи? — Нет, — слово холодное и чуть нервное, доктор явно не привыкла к ситуациям, когда ей нечего сказать. — Я понятия не имею, как их убили. Могу только добавить, что у обоих перед самой смертью надпочечники выбросили в кровь очень много адреналина — настолько большую дозу, что она привела бы к аритмии и реанимации в любом случае. Ну вот. Ну просто супер. — Вы хотите сказать, — медленно говорит Коноха, — они так испугались, что сердце резко сжалось и раздавило само себя? Шимизу смотрит на него устало. — Нет, — вздыхает она, — вы же понимаете, что это, — она заминается, подбирая слово, но Коноха и сам знает про полный бред, — анатомически невозможно. К тому же, их не обязательно напугали. Коноха саркастично поднимает брови — одну поднимать не умеет, приходится обходиться тем что есть. Да у этих чуваков в груди нет сердца! Но их не резали и не кусали! — Это мог быть экстаз, — добавляет Шимизу почти виновато, но Коноха на нее не сердится — было бы слишком мелочно, лучше сердиться на все мироздание разом. — Ясно, — говорит он, хотя ему нихрена не ясно, вежливо благодарит, еще раз улыбается — до того натянуто, что даже трупы ему не верят — и отчаливает в коридор. Где у противоположной сцены стоит в тенях Тсукишима, похожий на беженца из Трансильвании — бледный, тихий и с характерным лихорадочным огоньком в глазах. Коноха отскакивает от него, выматерившись. — У них правда нет сердец? — спрашивает Тсукишима тихо и самую малость взволнованно. — И у меня сейчас не будет, гребанный ты Цепеш, — огрызается Коноха, одергивая пиджак и оглядываясь — никто же не видел его позора? Тсукишима смотрит на него сквозь очки. — Да, правда, — Коноха раздраженно трет висок, — но никаких ран. И вот с этого начинается чертовщина. *** Они стоят у кофейного автомата в пустой комнате отдыха в участке и пытаются осмыслить. Выходит плохо. — Давай с самого начала, — говорит Тсукишима. Коноху тут же накрывает волной вьетнамских флешбеков. Вот они с Тсукишимой, два молодца из ларца, одинаковых с лица, которое так и просит лопаты, возвращаются с провальной миссии в штаб Службы. На задании налажали все, кроме них, потому что разведка собрала данные слишком небрежно, пути отхода им не подготовили, а связной вообще перепутал канал и на всю площадь столицы одиннадцатого дистрикта объявил о том, что сейчас лидера собравшихся собираются захватить. В итоге волнения были подавлены, лидер собравшихся — успешно застрелен, тридцать три страны швырнули Службе ноту протеста, Лига Мира публично осудила, а правительство Конфедерации вольных городов Северной Америки открестилось от них превышением полномочий. В общем, Коноха с Тсукишимой, честно отработавшие свою нехитрую смену, считали, что вполне выгодно смотрелись на фоне остальных. Начальство с ними не согласилось и попробовало отстранить со всеми, что агентами Службы приравнивается к преждевременной кончине, дезертирству и пенсии по инвалидности. Агенты Службы не выживают в нормальном социуме. Вот Коноха с Тсукишимой идут разбираться: в моменты, когда их обоих перемыкает, особенно после жаркой перестрелки, где их могли убить по меньшей мере двадцатью разными способами, на пути у боевой двойки встанет разве что псих. Вот руководство выслушивает ледяную отповедь Тсукишимы, которая при всем уважении к господам звучит как публичная анафема прямиком из четырнадцатого века, вот до них обоих доходит, какие они идиоты. Их не отстраняют, их наказывают кое-чем похуже: ссылают разгребать рутинное дело в беспросветную глушь, при этом вежливо намекнув, что если господа агенты — при всем уважении к их профессионализму — не смогут разобраться с проблемой без поддержки, им придется отправиться в запас. Такие задания в Службе зовут прогулкой по доске, танцами на лезвии, дорогой за край и другими пафосными словосочетаниями. Коноха зовет их жопой. Тут надо пояснить весь масштаб катастрофы. В Конфедерации каждый город — своя песочница со своими демонами, ангелами и Библией, поэтому все, что идет против великой церкви суверенитета это-не-ваше-дело-аминь воспринимается на уровне угрозы ядерной войны. А Служба — это пресловутые федералы, которые отнимают работу у местных стражей правопорядка, доблестных и прекрасных, как потенциальные дети Ахилла с Патроклом. И если в крупных центрах — особенно в растущих на дрожжах инвестиций платформенных городах — цивилизация и субординация преобладают над духом свободы и войны за независимость, то в городах-призраках, покинутых корпорациями и брошенных гнить под ясным американским небом, из остатков населения сколачиваются свободные общины диких и необузданных, которые сожрут любого за посягательство на не ваше дело. Вот как раз в такой город — пятнадцать лет уже как разоренный кризисом и потерявший почти десять тысяч процентов населения (с десяти миллионов до сотни тысяч человек) — их и забрасывает до чертей ранимое начальство. Расследовать какую-то якобы серию из аж — м-м-м — двух убийств. Песня просто. Вот они добираются до города — огромного полупустого лабиринта неприветливо тихих улиц — и осознают всю суть понятия «глушь». Здесь не ловит AR-сеть, так что о дополненной реальности и полном погружении для симуляции мест преступлений можно забыть, на въезде можно вешать баннер «мы сказали роботизации нет», почти нет голоинтерфейсов, а про нормальный рельсотрон, у которого отдача гораздо меньше, чем у огнестрела, слышали только немногочисленные физики и фанаты сай-фая. Старбакса, магазина Apple и надежд на будущее тут тоже нет. Вот они добираются до полицейского участка и его капитана Мии Ацуму, который смотрит на них, как опытный мясник, и которого все его подчиненные (аж двадцать человек на весь город) упорно называют шерифом. Даже звезда на здании нарисована. Как и ожидалось, своя атмосфера. В этом городе вообще все на контрасте огромных пустых пространств и редких маленьких людей, так что пятиэтажное здание участка кажется брошенным, хоть полиция и работает. Вот Тсукишима, ласково перелаиваясь с Мией, идет разбираться в бумагах, а Коноха — Коноха идет знакомиться с трупами. — …ты меня не слушаешь. Вьетнамские флешбеки заканчиваются, словно кто-то обрывает пленку, и Коноха почти виновато смотрит на нахмурившегося Тсукишиму. — Да, прости, долгий день, — говорит Коноха и отхлебывает омерзительное пойло из автомата, которое какой-то изверг дерзнул назвать капучино. — Давай еще разок. Тсукишима смотрит на него в стиле как будто у меня не долгий день, но вместо отповеди повторяет сказанное: — Итак, у нас две жертвы, личность одной из них не установлена. Нападения совершены около полуночи, следов борьбы нет, как и отпечатков или хотя бы окурка. Первое убийство произошло пять дней назад, второе в ночь со вчера на сегодня. Конохе интересно, есть ли закономерность в интервалах. И почему жертвы не сопротивлялись, если были так напуганы — выброс адреналина точно был. — Оба трупа найдены в подворотнях недалеко от относительно, — Тсукишима аристократично морщится и бережно отставляет свой латте, словно там вместо сахара мышьяк, — оживленных улиц, орудия убийства нет, связей между жертвами местные не нашли, а еще они, видимо, хотят вогнать нам кол в грудь, хоть это и не существенно. Коноха хмыкает и делится тем, что узнал в морге. Они ненадолго замолкают. — Что ж, — Тсукишима трет висок, лицо у него бледное и чуточку измученное, хотя костюм сидит на нем как влитой, а воротник все еще идеально отглажен. Человек-эстетика. — Значит, ничего не повреждено, а сердца все равно нет. — Как бессердечно с их стороны, — мрачно смеется Коноха, и во взгляде Цукишимы видит пятерку за каламбур. В смысле, пять очков из сотни, и те из уважения. — Что ты думаешь? — А ты? — у Конохи нет ответов, Коноха не хочет отвечать, Коноха хочет в кроватку. — Я надеюсь, что это какое-то особенное оружие доморощенного гения, — цедит Тсукишима. — Которое обязательно даст осечку, когда дело дойдет до нас. Они смотрят друг на друга и думают об одном и том же, просто в разной степени цензурно. — А еще в момент обнаружения второго трупа был замечен парень, ошивавшийся поблизости, — подумав, добавляет Тсукишима, тоскливо покосившись на автомат. Коноха солидарен, он вообще очень хочет есть, но работа превыше всего, поэтому: — И что с ним? — Задержан на трое суток, — Тсукишима отходит к столу и роется в своем кожаном портмоне, пытаясь среди пистолетов и сопроводительных бумаг отыскать хоть что-то съестное. — Шериф хочет, чтобы мы провели допрос сейчас. Слово «шериф» у Тсукишимы состоит не из звуков, а из концентрированной издевки, как и желание им обозначаемой персоны. Ну конечно. Усталые с дороги, малость шокированные, почти без данных, злые и голодные. Самое время разговоры разговаривать. — Хорошо, — тем не менее говорит Коноха. Сейчас ему нельзя уступать. — Пойдем посмотрим, что у нас там за черт. *** Сквозь дымчатую пелену стекла допросную комнату видно отлично. Коноха рассматривает, прищурившись, сидящего там парня: невысокий, волосы неопределенно-темного оттенка, сгорбленные плечи, голова низко опущена, руки расслабленно лежат на коленях. То ли в полном отчаянии, то ли просто задремал. — Ну что? — Тсукишима тоже щурится на задержанного и протягивает Конохе тонкую папку. — Твоя очередь. Да уж, думает Коноха, восторг какой. Он не любит проводить допросы — не из сердобольности, вовсе нет, просто Конохе легче обращаться с оружием или техникой, чем угадывать по движению брови третью букву в имени бабушки убитого. Тсукишима видит людей насквозь, но смертельно не любит повышать голос или выслушивать бесконечные бессвязные умозаключения — зависит от ситуации. Так что они меняются. Прошлый — террорист — достался Тсукишиме, а вот Конохе теперь прессовать потенциального психопата, который, вероятно, может, не калеча, вырвать сердце из груди. — Пожелай мне удачи, — кисло говорит Коноха, забирая у напарника папку. Тсукишима чуть кивает. Парень — Дайшо Сугуру — при звуке открывшейся двери чуть вздрагивает, но в остальном остается неподвижен. Коноха отодвигает простой железный стул, усаживается напротив, открывает папку и бросает выжидательный взгляд на темную макушку. — Добрый вечер, — начинает он мягко, решив играть в доброго полицейского. — Вам зачитали ваши права? Дайшо кивает, не поднимая головы, плечи у него чуть подрагивают. Все-таки отчаяние, решает Коноха. И промахивается. Дайшо распрямляется — лениво, медленно — и откидывается на спинку стула, закидывая ногу на ногу. У него узкое, скуластое лицо, прямой нос и что-то издевательское в складке тонких сухих губ. Он коротко облизывает их уголок и — точно запоздав — небрежно поднимает на Коноху взгляд. Глаза тоже узкие, немного раскосые, прикрыты веками в нарочитой апатии, большие темные зрачки вдруг резко схлопываются в острые, маленькие черные жала, а радужка вокруг них словно фосфорицирует в безжалостно белом свете ламп. Тонкие губы растягиваются в вежливой улыбке, которую тут же скашивает влево издевка. — О, — говорит Дайшо тихим и вкрадчивым, как шелест книжных страниц, голосом, — неужто федералы? Какая честь. Коноха чувствует, что крупно прокололся с покровительственным тоном, потому что этот худощавый субъект созерцает его снисходительно и спокойно, как тот питон из детской книжки — бандерлогов. Просто замечательно. — Вам зачитали ваши права? — прохладнее повторяет Коноха, пытаясь вернуть себе статус кво, но неподвижный взгляд Дайшо, который, кажется, даже не моргает, выбивает его из колеи. Да что за черт? — Зачитали, — лениво кивает Дайшо и теряет к неужто-федералу всякий интерес — собирает длинные пальцы в худой, жилистый кулак и начинает рассматривать ногти. Коноха в некотором ступоре. И самую малость в бешенстве. — Значит, — он демонстративно откашливается, но паскуда не реагирует, и Коноха выглядит как гриппующий придурок, — Сугуру Дайшо, двадцать восемь лет, работаете хранителем в музее естественной истории. Фосфорические глаза лениво находят его взглядом. — Это мое имя, возраст и должность, — чудовищно скучным тоном резюмирует Дайшо и медленно, точно в слоу-мо, моргает, напоминая большую рептилию. — Дальше? Нет, ну это ни в какие ворота. Коноха чувствует, что закипает, мысленно вызывает плакальщиц для своего профессонализма и вцепляется в край стола до побеления костяшек. — Вы осознаете, что ведете себя как серийный убийца? — почти шипит он, стараясь удержать нейтральное лицо. Фейспалм Тсукишимы он практически слышит, хотя стекло звуконепроницаемое. Дайшо сдержанно улыбается — той самой усталой улыбкой, когда тебя смешат не слова собеседника, а его привычка сотрясать воздух прописными истинами. Потом морщится, что-то вспомнив, и отвечает: — Если вы думаете, что первым называете меня психопатом, то вы глубоко ошибаетесь. Коноха незаметно вдыхает и выдыхает. — Что вы делали вчера ночью около полуночи? — Спал, — небрежно отвечает Дайшо, поворачиваясь к зеркалу и деловито поправляя волосы. — Где? — раздражение все-таки прорывается, Коноха чувствует себя закипающим чайником, которому дико давит на мозги пар, и уговаривает себя не тянуться за табельным, когда Дайшо скашивает на него этот свой тлеющий взгляд. — Дома, — иронично склонив голову к плечу, отвечает сволочь. — Адрес можете посмотреть в папке. Коноха не гордый, Коноха с каменным лицом проводит пальцем по нужной строчке в личном деле и открывает рот. — Прежде чем вы спросите еще какую-нибудь ерунду, — сбивает его на вдохе Дайшо, укладывая сцепленные пальцы на острое колено, — давайте уточним — я невиновен. — Разумеется, — едко улыбается ему Коноха, как слабоумному. — Я и не сомневался. Дайшо дергает бровью — не раздраженно, скорее вот-оно-как — и добавляет: — У вас на меня все равно ничего нет, и вы это знаете. Коноха вежливо приподнимает брови и поощрительно кивает, мол, просветите меня, любезный. Любезный закатывает глаза. — Вы взяли меня в той подворотне через семь часов после убийства. И, боже, не надо так довольно щуриться, вы сами сообщили мне, когда это произошло, поинтересовавшись, где я был в полночь, — зубовный скрежет Конохи на записи, наверное, будет напоминать о трении литосферных плит. — На трупе нет моих отпечатков, при мне — никакого оружия, моих следов возле тела тоже нет, при обыске моей квартиры найдете только книги и пыль. А знаете почему? Дайшо подается вперед, положив обе ладони на пластиковую столешницу, и бледные пальцы почти с ней сливаются. Коноха не может понять, почему так долго на них смотрит. Он с трудом отрывается от тонкого шрама под мизинцем и поднимает взгляд — чтобы с неимоверным трудом выдержать контакт с неподвижными мерцающими глазами. — Потому что я его не убивал, — свистящим шепотом заканчивает Дайшо и удовлетворенно откидывается обратно на спинку стула. Коноха тоже откидывается — только мысленно и с концами. Этот парень прав. У них на него ничего нет. — Я понимаю, агент, — с приторной вежливостью продолжает Дайшо, и Коноха всерьез боится травануться его голосом, — что вы весь такой красивый и крутой в костюме, — нет, уши, не смейте краснеть, — с этим художественным беспорядком на голове, — предатели, — но ведь должен же к костюму прилагаться мозг. Так. Коноха осознает, что резко встал, продрав по полу ножками стула, только когда уже смотрит на ухмыляющегося Дайшо сверху вниз. — Ох, да вы пятнами идете, агент, — с издевательским беспокойством продолжает этот мерзавец, — может, вам воды? Вот сейчас Коноха точно даст ему в морду. И потом уволится нахрен в запас от стыда за то, что до истерики его довел простой гражданский книжный червь. Нет, думает Коноха, заставляя себя медленно, шумно выдохнуть, червь для этого мелковат. Тут кое-что похуже — змея. — Раз вы его не убивали, — говорит он мерным, бесстрастным голосом, мысленно себе аплодирует и садится обратно, — может, поделитесь, что вы делали в семь утра в подворотне в шести кварталах от вашего дома? Музей ведь в другой стороне. Лицо Дайшо ничего не выражает, только одна бровь чуть приподнимается — кажется, он не ожидал, что агент быстро возьмет себя в руки. Так-то. — То же, что и вы, — помолчав, говорит Дайшо уже другим, более серьезным тоном, — хотел найти улики. — С каких пор хранители музейных коллекций расследуют убийства? — поднимает брови Коноха, закрывая папку. Парень, конечно, сил нет какой мерзкий, но вроде толковый. — С тех же, что и сомелье, — Дайшо иронично косится на его костюм, и Коноха вот-вот серьезно оскорбится, потому что эй, спецагенты должны быть стильными, ты, адепт секты растянутых свитеров. — И все же, — говорит он почти миролюбиво, одергивая воротник. Дайшо хмыкает — интересный, задушенный звук сдувающегося шарика — и снисходит до нормального ответа: — Профессор Макото был частым гостем в моем отделе музея — я занимаюсь доколумбовыми цивилизациями. Это от меня он возвращался так поздно. Утром позвонила его жена, спросила, не остался ли он ночевать у нас. Профессор иногда засиживался допоздна и спал на диване в комнате отдыха. Я решил проверить, не случилось ли с ним что по дороге, и наткнулся на его труп. Прежде чем успел вызвать полицию, прохожие подняли гвалт, и меня повязали. — Вы рылись в мусорном контейнере, — говорит этот Дайшо стройно, но Коноха в состоянии прочитать протокол задержания. — Что вы там искали? Или это ваш мусор? Дайшо морщится с видом ах-какой-остряк и снова облизывает уголок губ. — Мой мусор, — говорит он издевательски, и в глазах снова зажигается нечто, из-за чего у Конохи внутри все переворачивается. — В ваших интересах с нами сотрудничать, вы же… — начинает он дежурную фразу, но Дайшо снова подбивает его на взлете: — О, только давайте без банальщины, я ее не выношу, — он ставит локоть на стол и устраивает на ладони подбородок. — Мы же оба понимаем, что это в ваших интересах сотрудничать со мной. Коноха подается вперед, между их лицами остается пространство в один толстый том истории великих географических открытий. У Конохи одно такое открытие случается вот прямо сейчас — в болотных глазах Дайшо есть бледно-золотые вкрапления. — Это с чего же вы взяли? — шепотом интересуется он у немигающего лукавого взгляда. — Потому что я — ваша единственная зацепка, — вкрадчиво шелестит Дайшо, и теплое сухое дыхание поглаживает щеку Конохи. Между ними сейчас заискрит от статического электричества. — Позвольте мне участвовать в расследовании, и я скажу вам, что вы упускаете. Коноха отстраняется так резко, что чуть не опрокидывается на стуле, и холодно отрезает: — Исключено. Дайшо возвращается в прежнее положение медленно и текуче, словно он какое-то аморфное тело, переплетает свои противозаконные пальцы и смотрит на Коноху скучающе. — Что ж, агент, тогда я подожду до следующего убийства. Это звучит как угроза. Коноха буквально чувствует холодок на затылке, и это очень плохо — обычно в следующий момент его пытаются убить. Но Дайшо сидит спокойно, закрытый и равнодушный, взгляд его начинает блуждать по комнате, и Коноха четко осознает, что проиграл. Он встает, сухо прощается и выходит из комнаты. Навстречу ему из комнаты наблюдения с одинаково недовольными лицами выходят Мия и Тсукишима. — Я ожидал чего-то большего, — бросает шериф, проходя мимо и кивая одному из полицейских, чтобы они забрали Дайшо в камеру. Коноха, не встречаясь взглядом с Тсукишимой, тут же убирается в боковой коридор, чтобы снова не пересечься с узкими глазами. Хватит с него, спасибо. Когда они выходят из участка в темную стылую ночь — с уличным освещением туго, горит каждый третий фонарь — и желтая звезда на фасаде скрывается за поворотом, Коноха сбивается с шага и приваливается к глухому забору плечом. Тсукишима останавливается рядом, брезгуя прислоняться к пыльному бетону, сжимает переносицу и спрашивает: — Ну, и что это было? — Черт его знает, — зло и расстроенно откликается Коноха, пряча судорожно стиснутые кулаки в карманах. Его колотит. — Я таких еще не видел. Тсукишима вздыхает. Жесткая линия плеч смазывается, и Коноха его чертовски понимает. Они в истинной жопе мира, без поддержки, без выхода в AR-сеть, из оружия только огнестрел, а ведь Коноха в гребанных джунглях собрал себе нормальную пушку Гаусса практически из говна и палок, но тут даже такого говна нет! Вообще ничего нет. В том числе зацепок. Одна только ублюдочная узкоглазая — весьма оригинальная — физиономия. — С которой нам придется пойти на сделку, — заканчивает он вслух похоронным тоном. Тсукишима косится на него и вздыхает: — Шериф не поймет. — К черту, — озлобленно отвечает Коноха, доставая помятую пачку Captain Black с вишней, и мрачно подкуривает. Тсукишима досадливо отмахивается от дыма и обходит напарника, чтобы стать с наветренной стороны. С ума сойти, конец дня, а от этого парня еще пахнет дорогим одеколоном — Коноха даже сквозь дым чувствует. — Итак, — говорит Тсукишима. — Мы в дерьме, — озвучивает константу Коноха. — Без двадцати полночь, — игнорирует его этот педант, поправляя часы на запястье. — Предлагаю пойти спать, а завтра с утра проверим университет и семью профессора. — Нам все еще нужно установить личность первой жертвы, — напоминает Коноха, размышляя о безрадостных перспективах провала. — Потом, — давит Тсукишима, — давай сначала отработаем вторую и решим, что делать с единственной зацепкой. То, с каким неподражаем скепсисом Тсукишима цитирует Дайшо, выдает всю степень его бешенства. А Тсукишима в бешенстве — это ураган Ирма локального масштаба, Коноха по опыту знает и связываться не хочет, так что говорит: — Завтра. — Завтра. *** Тсукишима спит очень забавно — спрятав голову под одеяло, но при этом высунув длинные худые ноги почти до колена. Ноги, к слову, в махровых носочках с задорными ти-рексами, и их обладатель прострелит Конохе оба колена, если он хотя бы заикнется на эту тему. Коноха не заикается. Сам он сидит на краю постели и чистит пистолет. Огнестрельное в их век казалось простоватым, но Конохе всегда импонировало больше — аналоговое, надежное, простое в обращении и бескомпромиссное в бою. А уж эта беретта прошла с ним многое, очень многое. Просто в ситуации, когда у врага есть смертоносное черт знает что, хотелось бы иметь что-то посерьезнее пистолета. Например, водородную бомбу. А что, Коноха бы не отказался просто избавиться от всего города разом. В крохотном номере дешевой гостиницы — других тут нет, так что с серыми простынями, вздувшейся побелкой на потолке и пыльным ковром приходится смириться (по большей части Тсукишиме, Коноха неприхотлив, как сорняк у дороги) — темно и тихо, возле кровати лежит ртутный неправильный квадрат лунного света, а по потолку иногда проскальзывают смазанные желтые полосы — это за окнами проезжают редкие машины. Коноха думает. Федеральная служба по контролю безопасности всегда была грозной силой, ее люди по ситуации могли играть роль кинжала, который вгоняют под ребро послу вражеской страны, мины-ловушки, на которой подрывается диверсант, или тяжелой гаубицы, которая сметает живую силу противника. Черные костюмы к моменту его появления в Службе превращаются в сложный элемент самоиронии, потому что в джунглях все бегают в маскировочных плащ-палатках, а раскаленную южную пыль жрут в камуфляже цвета хаки. Просто никто не видит федералов в пекле, они те самые ночные демоны, которые исчезают с рассветом, превращая проблему в зыбкий рассеявшийся кошмар. А вот когда они работают в городе — тогда да, в игру вступает пафос, нужно поддерживать репутацию организации и удобные стереотипы о том, что секретный агент рождается с персональным костюмом-тройкой (и то жилетки — это прошлый век, их носит только повернутый на педантизме Сакуса). Коноха любит костюмы не поэтому. Просто мама очень давно обмолвилась, что ему очень идет. Нелепая причина, но. Но. На самом деле, ему всегда говорят, что он со своей импульсивностью и эмоциональностью не очень похож на агента. Все эти его «не по себе», «он меня бесит» и «я ему врежу» не совместимы с его работой, в которой от хладнокровия зависит твоя жизнь. Это, конечно, справедливо, но не совсем. Коноха живой человек, поэтому и принимает все близко к сердцу. Но рука у него при этом не дрожит. Он плох в допросах, не любит вести долгие задушевные беседы, зато отлично стреляет с обеих рук, задерживает дыхание на пять с половиной минут и может без колебаний прострелить голову двадцатилетней заплаканной барышне, если на ней пояс смертника. Последнее проверено опытом. Так вот — в этом городе ему не по себе. Старые пустые улицы, оборванцы, прячущиеся в тенях, полумертвый полицейский участок, веселая обреченность в глазах немногочисленных студентов, которые воплощают собой фразу нет будущего, тихие дороги. Огромный мегаполис, в котором когда-то жили почти десять миллионов человек, а теперь едва ли наберется сто тысяч, огрызается на чужаков темными окнами, глухими кварталами, руинами на месте строек и остовами заводов. Он кичится своей пустотой, заставляя тишину давить федералам на уши, маслянисто переливается в жадных и равнодушных глазах хозяйки их гостиницы, которая не скрывает своей небрежности. У них не два трупа, а три, думает Коноха. Город умер, и теперь в нем копошатся черви, которые начали друг друга пожирать. Но тут, похоже, не все так просто. Очень редко случаются вещи, о которых в Службе не принято говорить, потому что они противоречат здравому смыслу — самому большому камню в ее фундаменте. В отчетах их называют неординарными преступлениями, а в кулуарах — просто чертовщиной. Из всех знакомых Конохи в такой передряге бывал только Сакуса. Он почти ничего не рассказывал, но именно после нее у него появилась эта лихорадочная педантичность и ненависть к грязи и антисанитарии любого рода. А еще при Сакусе никто не смел шутить про зомби — слишком велик был риск словить ртом пулю. Кажется, скоро Коноха словит собственный бзик. Трупы до сих пор стояли у него перед глазами — с этими напряженными восковыми лицами, белыми глазами и нетронутыми грудными клетками, в которых не хватало самого важного. Надежда на какое-то особенное оружие, конечно, оставалась, но Коноха считал, что нужно было готовиться к худшему. И это если не брать в расчет Сугуру Дайшо. Его глаза не были похожи на глаза убийцы — в них не было этого притаившегося на дне зрачков вызова, который появлялся у всякого, кто ломал психологический барьер. Не-ет, Дайшо смотрел на него расчетливо и цепко, как хороший банкир смотрит на выгодную инвестицию. Он интересный, этот Сугуру Дайшо. И без него они это дело не распутают, Коноха уверен. Вся соль — в цене вопроса. В том, на что эта книжная гремучка из музея рассчитывает, ввязываясь в опасную игру — да еще на стороне тех, кого не выносит даже шериф, главное подспорье федералов на улицах проклятого города. Нас сожрут, думает Коноха, глядя на длинные ноги Тсукишимы. А потом лезет в карман и достает простой костяной амулет с руной альгиз, повернутой кверху. Сакуса сунул ему это перед их феерическим отъездом сюда и сказал быть осторожнее. Теперь Коноха думает, что у всех напоровшихся на чертовщину хотя бы раз появляется чуйка. Ситуация все еще выглядит крайне удручающей, Коноха валится на кровать и прячет глаза в сгибе локтя. *** Говорят, что утро вечера мудренее. Так вот, херню говорят, потому что утром ничего не становится лучше. Коноха возвращается из университета в полдень, нагруженный тысячекратно повторенным на разные лады он был таким чудесным человеком, весь отдавал себя науке, да на кого ж ты нас покинул, только для того, чтобы застать в участке накрученного Тсукишиму. Который сходу сообщает, что теперь осознал всю глубину мудрости тех, кто назвал очень ядовитого паука черной вдовой, и что больше он к этой женщине не пойдет. Отчеты пяти несчастных полицейских о поиске свидетелей неутешительно лаконичны, камеры в том районе не работают. Бумаги профессора, которые Тсукишима с боем отобрал у вдовушки, тоже не проливают свет на происходящее — сплошные заметки насчет какого-то индейского племени, все студенты при виде фотографии первой жертвы только отрицательно мотают головами. — Значит, они никак не связаны, — резюмирует Тсукишима. — И мы все еще не знаем, кто эта девчонка, — кивает Коноха. — Что-то сдвинулось? — интересуется с порога шериф Мия, расслабляя галстук. Они поднимают на него мрачные взгляды. — Ясно. Он садится на свободный стул в выделенном федералам кабинете. — Есть предложения? Коноха переглядывается с Тсукишимой. Они уже обсудили это утром и пришли к неприятному, но все-таки согласию. — О, — Мия откидывает голову назад и раздражающе ухмыляется, потирая шею рукой, — значит, федералы таскают с собой гражданских, как Доктор спутников. — Что? — непонимающе хмурится Тсукишима, и Коноха сочувствующе хлопает его по плечу — у человека не было юности, боже. Напарник досадливо дергает плечом, сбрасывая его руку. — Я не одобряю, — нравоучительно говорит Мия с менторской интонацией, окидывая их неприязненным взглядом, и Конохе снова становится не по себе, — но кто я такой, чтобы тягаться с вашим уровнем допуска? Шериф встает и по-лисьи щурит глаза, нехорошо улыбаясь: — При первом же вашем промахе я подам рапорт куда следует. Хорошего дня, коллеги. И выходит, деликатно прикрыв за собой дверь. — Шериф, — констатирует Тсукишима тоном, каким обычно произносят «таракан», «мы колесо пробили» или «черт, у меня жвачка на подошве». Коноха прыскает в кулак, хотя Мия явно на порядок хуже, чем жвачка. Жвачка не может поспособствовать вашему увольнению. — А теперь твоя гадюка, — осаживает его Тсукишима и тоже мерзко улыбается. Коноха мгновенно скисает и думает, что на этой планете он один не умеет мерзко улыбаться. Но Дайшо, разумеется, выигрывает гран-при. *** — Что, новый труп? — говорит он с интересом, склоняя голову к плечу — характерное движение, Коноха уже запомнил. Боже, дай мне сил, просит он жалостливо, но Боже, видимо, работает два через два и сегодня у него как раз второй выходной. — Нет, — отвечает он, разглядывая тени, которые отбрасывают острые скулы. Не смотри этой заразе в глаза, не совершай ошибку. — Тогда вы умнее, чем я думал, — легко признает Дайшо и снова чуть касается языком уголка губ. — Не зря костюм носите. Занести в протокол, что губы — тоже запретная зона. — Давайте так, — тяжело вздыхает Коноха, признавая капитуляцию. — Давайте не на вы, — перебивает Дайшо, и Коноха проваливается, встречаясь с ним взглядом. — Мы тут, в глуши, не такие гордые, лоска нет, так что мне, право, неловко. Как же, думает Коноха, лоска у него нет. Тонкие пальцы небрежно поправляют на запястье кожаный ремешок с тремя бусинами, горло в растянутом высоком вороте выглядит тонким и беззащитным, сам свитер крупной вязки — брендовой шмоткой, зато восемь пар глаз лернейской гидры не были так опасны, как эти две раскосые зыркалки. — Хорошо, — тем не менее соглашается он. — Давай. Дайшо одобрительно кивает, как гордый учитель, но Коноха не будет на это вестись, даже если физиономия напротив выглядит как плакат «Врежь мне — и решишь все проблемы человечества». Не будет. Вестись. — Ты подкидываешь нам зацепку. Мы ее проверяем, — Коноха тоже не промах, он с сотрясением мозга отстреливался от мексиканской наркомафии в девятнадцать, с местной третьесортной мистикой уже успел смириться, так что может показать пресловутую сталь во взгляде. — И если она окажется дельной, разрешим покрутиться рядом, пока мы будем ловить убийцу. — Покрутиться, — с сомнением говорит Дайшо, но вдруг осекается. Смотрит на него долго, оценивающе, а потом ухмылка пропадает с его лица. Он произносит почти уважительно: — Хорошо, агент, — и протягивает узкую ладонь. Она сухая и прохладная, но прикосновение все равно обжигает, и кончики пальцев у Дайшо непривычно гладкие, чувствительные, в них бьется пульс. — Ну так, — Коноха неловко прячет руку под стол, завороженный фантомным ощущением. — Что скажешь? — А, — Дайшо откидывается — в которой раз! — на спинку стула, прищуривается, превращаясь в неудачливого китайского пчеловода, — точно. Конохе кажется, что в этой позе и с такой интонацией следующая его фраза начнется с между-нами-девочками-зачина, но слышит он совершенно другое: — Вы упустили из виду местá преступлений, — тон у Дайшо деловой, лицо — тем более, такие мимические возможности Коноха видел только у Тсукишимы — в выражении пятидесяти оттенков скепсиса и девяти кругов раздражения. — То есть? — То есть надо пользоваться глазами, — закатывает означенные органы Дайшо. — Оба трупа, если я не ошибаюсь и слухи по поводу первого не врут, найдены прямо рядом с вентиляционными шахтами метро. Не советую лезть туда в одиночку, оно заброшено почти двадцать лет, с самого начала кризиса. Коноха с огромным трудом удерживает на лице бесстрастное выражение. Трупы без сердец, никаких следов борьбы, закатанные до предела глаза, а теперь еще и заброшенное метро! Что за стартовый набор дешевого хоррора? — Хорошо, спасибо, — Коноха с Дайшо встают одновременно и оказываются одного роста. Это внезапно, глаза — на одном уровне, и Дайшо однозначно змея, потому что способен приморозить жертву к полу взглядом. — Надеюсь, ты держишь слово, — говорит он почти по слогам. Коноха дергает себя за полы пиджака и смотрит со всей надменностью, на которую он способен. — Не сомневайся. Дайшо одобрительно хмыкает — тот самый задушенный звук, который на самом деле весьма забавный — и позволяет полицейскому себя увести. Его задержали на трое суток, но если зацепка сыграет, отпустят раньше. Тсукишима подходит к нему, пока он провожает взглядом чуть сгорбленную спину, и сообщает: — Ты должен Шекспиру за авторское право. — Я ему прощаю, — отвечает Коноха, и в голове его кто-то задушенно хмыкает. Ну твою-то мать. *** Коноха справедливо гордится своим напарником. Тсукишима не то чтобы хорош в поле, он скорее середнячок, но вот если вам нужно вести переговоры с превосходящим противником, он незаменим. Исхода всего два: противник либо капитулирует по всем пунктам, либо доберется до вас и расстреляет весь боезапас в ярости, так что вы умрете быстро и почти безболезненно. Главная прелесть ситуации в том, что шериф Мия не может расстрелять весь магазин в федералов. Так что… — Нам дадут машину и альпинистское снаряжение — на случай, если воздуховоды будут слишком глубоки и без лестниц, — сообщает ему Тсукишима, выходя в коридор. За закрытой дверью грохает выстрел. Тсукишима оборачивается на дверь и приподнимает брови в нарочитом удивлении. Коноха в восторге. Машину им действительно дают — страшное ржавое детище Детройта, которое последний раз заводили году в тридцать восьмом какие-нибудь старые копы-алкоголики. Что ж, Мия Ацуму тоже умеет быть мстительным и злым, Коноха признает в нем сильного оппонента. Судя по лицу Тсукишимы, который усаживается на продавленное водительское сидение и с отвращением сдирает с торпеды неоновую наклейку, господин шериф с ума сойдет, пытаясь дочитать их сегодняшний отчет до конца. Подождите, Коноха только за попкорном сходит. Он плюхается на переднее пассажирское вполне спокойно, хлопает дверцей сидана и говорит: — Погнали! Тсукишима укладывает двадцать шестой айфон на торпеду, подключает лагающий мобильный интернет — без AR-сети они как в каменном веке — и дает голограмму навигатора на лобовое стекло. Сигнал плохой, картинка рябит, Тсукишима закатывает глаза, Коноха с ностальгией вспоминает джунгли. Они трогаются и выруливают на проспект, рассекающий старый город на две части. Даунтаун едва видно за старыми пятиэтажками с облупившейся лепниной, солнце горит в пыльном стекле небоскребов, пробиваясь сквозь прорехи косматых туч, воздух бьет в открытое окно, чистый и прохладный, и у города-призрака вдруг обнаруживается свое, особенное очарование: в огромных граффити, улыбающихся им кислотными черепами, в заклеенных яркими рекламными плакатами окнах, в старых неоновых вывесках, в отсутствии вечного угнетающего гула муравейников, в редких авто с обрезанными пружинами, в мигающих желтым светофорах, в помидорах, растущих на забранном решеткой балконе, в… — Закрой окно, — морщится Тсукишима, — дует. Коноха смотрит на него, как поэт на слесаря, попросившего выделить томик Байрона под ножку стола, чтоб не качался. Тсукишима внимательно следит за почти пустой дорогой и все красноречие в глазах напарника игнорирует. И вот тут у них вылетает навигатор: картинку раздирает голокляксой по всему лобовику, сеть радостно показывает ровно ноль палочек, Тсукишима вздыхает так, словно третий ангел уже вылил чашу свою в реки и источники вод, и сделалась кровь. — Спросим дорогу? — поворачивается он к Конохе. — Я вроде запомнил маршрут, поехали так, — машет рукой тот и получает взгляд по-над очками, из-за которого в том числе их сюда и сослали — вы-конечно-начальство-поэтому-я-помолчу-и-посмотрю-как-вы-лажаете взгляд. Конечно, Тсукишима оказывается прав, и уже через десять минут они печально кружатся по городу: проезжают мимо запущенного, сплошь заросшего парка, мимо здания театра с выкрашенными в вульгарно-алый колоннами и широкой вывеской «Сцена любви», мимо стадиона, одну из трибун которого не успели достроить, поэтому вместо футбольного поля им отлично виден большой стихийный рынок, мимо жилых и пустых домов. Город показывает им свои пестрые, истрепанные бока, словно насмехается, словно говорит — вам не понять меня, словно угрожает и красуется. Коноха начинает проникаться. Еще через десять минут, когда Тсукишима решительно отвергает предложение Конохи «все время поворачивать направо, как в лабиринте», они поднимаются на длинную эстакаду, и по левую сторону внезапно открывается неожиданный, на этот раз действительно апокалиптический вид. Два или три квартала выглядят так, словно произошел сбой в текстуре и вместо карнавальных трущоб выскочила локация из шутера про арабскую страну и террористов. Дома разворочены, щерятся арматурой и темными провалами в стенах, большинство сложились внутрь себя, другие наоборот похожи на лопнувшие фурункулы, повсюду трещины и каменная крошка. Кожа города вспахана, словно оспой, и вдоль кварталов тянутся глубокие темные траншеи просевшей земли, как вскрытые вены. На эстакаду смотрит белая выщербленная стена, чудом устоявшаяся, и поперек нее большими буквами — в человеческий рост, бирюзовой краской, капли сбегали вниз и собирались в лужицы, как голубая кровь — написаны угрожающе уверенной рукой всего два слова. СМЕРТЬ ДЬЯВОЛУ Тсукишима глушит машину прямо на эстакаде — все равно она пуста. Они молчат несколько долгих секунд, а потом Коноха говорит: — Гребанные сатанисты. Тсукишима поджимает губы. Надпись на белой стене кажется объемной, словно вот-вот шагнет из стены, обретая форму, и подомнет машину, разрушенные кварталы позади нее слепо скалятся, как умертвия, и пронзительно-голубое небо над руинами, едва подернутое расходящимися облаками, кажется неестественным, как купол. Как обшитая дорогим атласом крышка гроба. Тсукишима молча заводит мотор. *** Оказывается, они дважды проехали мимо нужной подворотни. Два одинаковых серых здания притиснуты друг к другу недалеко от парка, мусорные контейнеры вдоль одной стены похожи на сгнившие зубы — и что в них могло понадобиться Дайшо, рассеянно думает Коноха — и драматически пусты. На другой стене граффити наползает на граффити, и поверх всего цветного безумия черным баллончиком нарисован какой-то сложный этнический орнамент. Коноха не присматривается. Он проходит мимо белых контуров человеческой фигуры на заплеванном асфальте — лежал лицом вниз, но без раскинутых рук, словно не упал, а медленно осел на землю — и направляется к противоположному выходу из подворотни. Там небольшой, заросший сорной травой скверик, посреди которого стоит темная, ажурной ковки беседка — вентиляционный киоск, тянет в голове шелестящий, как книжные страницы, снисходительный голос. Коноха резко мотает головой. Он подходит к дверям и сразу понимает, что чертов Сугуру Дайшо прав. И что они крупно влипли. Железная дверь закрывалась раньше на большой, почти амбарный по виду замок. Конохе не нужно быть гением дедукции, чтобы осознать эту метрополитеновскую истину, потому что замок валяется тут же, совсем недалеко. Вырванный из двери с мясом. Причем совсем недавно, судя по еще не успевшим покрыться ржавчиной сломам на месте петель. Они блестят на ржавой поверхности двери, как две свежие царапины, и Коноха на миг засматривается, а потом тянет скрипучую тяжесть на себя. Колодец оказывается темным и глубоким, ребристая поверхность стен придает ему сходство с утробой гигантской хтонической твари, в глотку которой Коноха самоотверженно заглядывает. Страшно. От лестницы остались только ржавые штыри в стене, так что Коноха со вздохом оборачивается к меланхолично позванивающему карабинами Тсукишиме, который снова — вселенная, за что? — мерзко улыбается и говорит: — Вы же у нас главный в поле. Еще и на вы, скотина, злобно думает Коноха, затягивая страховку. И неважно, что он сам не пустил бы Тсукишиму, если бы даже тот вызвался добровольцем — не в этой реальности, конечно, но мультивселенная большая, так что где-нибудь когда-нибудь… — Не поминай лихом, — говорит он Тсукишиме, проверяет ножи и беретту и начинает осторожно спускаться во мрак, сунув за пояс фонарик. — Вообще не буду поминать, — сообщают ему сверху. Скотина. Через шесть шагов по отвесной стене вокруг начинают ложиться сумрачные тени, влажный затхлый воздух снизу игриво толкается в грудь, и Коноху вдруг накрывает острое ощущение того, что он спускается не в метро. Он спускается в склеп. Взгляд сам собой соскальзывает вниз, а там бурлит уродливая черно-ржавая бездна, и дна не видно, и Тсукишима наверху вдруг кажется чудовищно далеким, пропадают все звуки, кроме его шагов и дыхания, отраженных эхом колодца. Оно обманчивое, это эхо, и Конохе начинает казаться, что что-то ползет за ним по ребристой стене, прячась в темных выщебрлинах, что-то незнакомое, чужое, смотрящее на него из темноты. Если, конечно, это не сама темнота на него смотрит. Коноха упрямо сжимает зубы, вспоминает про амулет Сакусы, надетый на шею еще ночью, и упрямо спускается еще ниже — чтобы заметить метрах в пяти едва заметное бледное свечение. Что-то тлеет там, в невесомом темном сумраке, прижатое к стене, тлеет болотными огнями и зеленоватыми отсветами звериных глаз ночью, и Коноху продирает по позвоночнику таким холодом, что он чуть позорно не бросает руки. Замирает, прислушиваясь к гулкой тишине колодца, потом вынимает из-за пояса фонарь и пробегается теплым пятном света по стенам — глухие, бетонные, пыльные. Лестница тут уже больше похожа на саму себя, но Коноха, присмотревшись к рыжим от ржавчины болтам, не решается даже прикасаться к ней — сползает по стене рядом, как паук на своей нити. Из-за фонарика свечение внизу становится почти незаметным, так что Коноха, сцепив зубы, выключает его и снова сует за пояс, глубоко вдыхая неподвижный спертый воздух. Вентиляторы внизу не оживали уже лет двадцать, неудивительно, что тут так тяжело дышать. Он спускается еще ниже, упрямо сцепляя зубы, и мрак обступает его, скрадывая цвета и очертания. Круглое пятно света наверху становится совсем маленьким, как окно портала. Коноха вспоминает про старое поверье, мол, со дна — а до дна осталось метра четыре, не больше — видны звезды, и задирает голову. Упираясь взглядом в крышу вентиляционного киоска, которая отсюда кажется почти белой, ослепительной в кольце черноты. Никакой пользы. А потом он разворачивается на стропах — и в полный голос заявляет колодцу: — Черт! Потому что на противоположной стене, далеко и от лестницы, и от почти невидимого в темноте дна, светлой фосфорной краской нарисовано огромное, почти метровое «V». Краска еще не успела совсем выдохнуться в темноте, линии яркие и четкие, словно чудо-художник стоял аккурат на воздухе, пока любовно выводил две широкие прямые, сходящиеся под углом. — Твою мать! — продолжает жаловаться мраку Коноха. Рисунку около двух дней. Как и второму трупу. Дайшо был прав. И Коноху это ни капли не радует. А еще ему кажется, что из темноты внизу на него кто-то смотрит.