Welcome to the Masquerade

— Там кто-то был, — говорит Коноха глухо, глядя в окно. Тсукишима проводит руками по рулю — шелестящий, обреченный звук, который значит ровно то, что они уже оба смирились с уровнем ненормальности этого чертового города. Он залит ржаво-пыльным закатным светом, солнце падает куда-то за старые кварталы, Коноха его уже не видит — только болезненный ореол на треть неба, погребальный костер уходящего дня. Прохожих на улицах становится самую чуточку больше — по полтора человека на квартал. Относительно добропорядочные расползаются по домам. Сумерки путаются с угольными тенями в щелях подворотен, и Конохе кажется, что город тоже смотрит на них — но не с недоверием, как они на него, а с мрачной насмешкой. Я вам не по зубам. Ой, да иди ты к черту, мысленно отвечает ему Коноха. — Ты его рассмотрел? — спрашивает Тсукишима после целой вечности молчания. — Нет, там было темно, как в твоем мерзком кофе, — кривится Коноха. Тсукишима фыркает. — Высокий, сутулый, не знаю, мужчина или женщина. Он стоял так неподвижно, что я не сразу заметил. А когда обернулся и дернулся за фонариком, — за пистолетом, Коноха дернулся за пистолетом, и короткая ухмылка Тсукишимы сообщает ему о провале его конспираторских потуг, — этот некто сразу сгинул в туннеле. Быстрый и гибкий, как гребаный ниндзя. — Ясно, — говорит Тсукишима тоном это очень помогло, спасибо, теперь еще и гребаные ниндзя в канализации. — Это не канализация, это метро, — наставительно говорит тону Коноха. Обладатель тона хмыкает. Какая гармония, боже ты мой. На востоке громадятся тяжелые лохматые тучи, вытягиваются вдоль горизонта, как свинцовая батарея, и закат прощально золотит хмурому фронту шапки, превращая его в горный хребет. Коноха тоскливо думает, что будет дождь. Тоскливо — потому что они только что проверили вторую шахту, и почти на дне его опять ждало почти совсем погасшее в темноте «V» примерно недельной давности. — Как давно заброшено это метро? — спрашивает Тсукишима, неподражаемо выделив последнее слово оранжевым уровнем презрения. Мы близки к катастрофе, Хьюстон. — Дайшо сказал, что лет двадцать, — Коноха вспоминает неподвижный снисходительный взгляд и скисает еще больше. — Прелесть, — а в интонациях слышится «тут плесень» или «кто-то ел этот суп до меня?». Коноха в принципе согласен. Они выруливают к полицейскому участку, и разговор с шерифом становится неотвратимым. Желтая звезда задорно смотрит на них с обшарпанной стены. Конечно, с допуском федералов они вполне могут забрать Дайшо сами, ткнув Мие в лицо корочкой (Тсукишима бы с удовольствием еще и процитировал нужный пункт Кодекса), но Коноха не хочет опускать температуру их отношений до абсолютного нуля, так что придется сходить и попросить. *** У Мии просторный кабинет, тяжелый дубовый стол с резной столешницей и хирургический порядок везде, кроме пепельницы и правой стены, где наличествуют семь дырок от пуль. Одна совсем свежая, и Конохе даже не надо смотреть туда, чтобы понять. Достаточно посмотреть на Тсукишиму. Пользуясь взятой паузой, пока агенты размещаются на черных железных стульях с мягкими спинками, Коноха рассматривает шерифа чуть подробнее, чем позволял себе до этого. У Мии острый подбородок и резко обозначившиеся от запавших щек скулы, покрытые легкой щетиной. Судя по белым шрамикам на линии челюсти, человек этот привык следить за собой, просто в последние дни все идет наперекосяк. Коноха проводит по своей тоже малость заросшей щеке и ощущает нечто вроде солидарности. Уголки глаз у шерифа чуть опущены книзу, отчего взгляд кажется более флегматичным, чем есть на самом деле. Зато в зрачках — какое-то застывшее, нечитаемое выражение, словно черная дверь сейфа, и Коноха не уверен, что хочет подбирать к ней код. Мия курит прямо в кабинете, аристократично отставив руку с сигаретой в сторону, а второй поправляет свою немного запущенную, но все же модную стрижку и наконец изволит взглянуть на потревоживших его покой смертных. — Ну как? — спрашивает он без всякого интереса, дергая уголок губ в лукавой усмешке, а глазами — препарирует без всякого юмора. — Есть кое-какие продвижения, все будет изложено в отчете, — с нарочитой вежливостью отвечает Тсукишима, и Коноха кашляет в кулак, потому что слышит невысказанное если вы дотуда дочитаете. Тсукишима вообще мастер больших жанров, а в дотошности даст сто очков вперед тому русскому писателю, собранием сочинений которого Коноху однажды чуть не убило в библиотеке. Сугавара долго над ним смеялся. Мия кивает без всякого выражения и чуть поднимает бровь. Коноха чувствует укол зависти, потому что просто у всех, кроме него, получается эта фишка третьесортных шпионских драм. — Обязательно почитаю и рецензию напишу, — добавляет к брови шериф немного ехидцы. — Но вы ведь не за этим пришли. — Вы так догадливы, — улыбается в ответ Тсукишима. Коноха незаметно поводит плечами. — Естественно, — Мия ухмыляется чуть шире. — Сейчас я еще больше вас поражу. Отвечаю на вашу невысказанную просьбу: нет, я не одобряю сделки с этим Дайшо, потому что для меня он все еще подозреваемый. Но вам, федеральным агентам, разумеется, виднее. — Разумеется, — кивает Тсукишима. — Но мы хотим, чтобы вам тоже стало видно, поэтому считаем необходимым заработать ваше одобрение несколькими доводами. Итак… Через десять минут Конохе хочется выйти из кабинета Мии через окно — а тут пятый этаж — и, желательно, головой вниз. А ведь Тсукишима добрался только до третьего пункта, при этом ни разу не запутавшись в десятке придаточных к каждому главному. Но Коноха сидит и улыбается, как последний идиот или клоун из старого фильма ужасов, потому что шерифу однозначно должно быть хуже — он ведь пытается вникать. — Хорошо, — наконец поднимает руки Мия, — хорошо, вы чертовски убедительны, хотя и апеллируете к этой статье Кодекса уже в пятый раз, просто немного другими словами. Тсукишима дергает плечом и смотрит из-за очков надменно, мол, надо же, вы поняли, что я говорил. Мия с силой ввинчивает окурок в переполненную пепельницу, и Тсукишима вежливо выражает обеспокоенность состоянием легких господина шерифа. Выражение обеспокоенности длится все то время, что Мия неистово черкает по белому бланку — снова бумага! о небо, удивительно, что они не на лошадях передвигаются! — и хлопает печатью. — Спасибо, — искренне кивает ему Коноха, но шериф даже не смотрит на него, впихивая приказ ему в руки и параллельно открывая ящик стола. Когда они выходят из кабинета, за закрытой дверью снова грохает выстрел. Тсукишима удовлетворенно улыбается. *** Дайшо выходит из участка молча, не удостоив Коноху даже взглядом. Он идет впереди, и Коноха имеет возможность во всех подробностях рассмотреть худую шею с рядом позвонков, чуть встрепанный затылок и острые лопатки под мягкой волной свитера. Дайшо движется плавно, перетекая из шага в шаг, полутени и полутона тусклого освещения участка призывно вычерчивают позвонки как линии на античной скульптуре, а потом стираются сумраком глухой ночи улицы, и Конохе хочется протянуть руку и нащупать тонкие линии, обвести их подушечками пальцев и… …и врежьте ему кто-нибудь, он работает! Дайшо вплетается в желтоватую темноту города, как серебряная змейка на старых потертых ножнах, оборачивается резко, как шестеренка, и бледно-золотые крапинки горят в его глазах, как светлячки — или болотные огни. По тонким губам змеится усмешка, ночные тени углубляют ее, слова стелются бархатом: — Спасибо, агент, с вашей стороны было крайне любезно продержать меня в этом каземате до самого вечера, чтобы предоставить грабителям побольше шансов, — усмехается Дайшо снисходительно. Коноха не должен чувствовать себя виноватым, он работал точно по инструкции, он вообще тут федерал и прожженная боевая единица… Вина кусает за штанину, как голодная собака, и Коноха выдавливает: — Мы тебя подвезем. Дайшо делает рукой какое-то сложное, витиеватое движение, но Коноха не улавливает пренебрежительный смысл, потому что залипает на длинных узловатых пальцах — они похожи на виноградную лозу или паучьи лапы. Конохе всегда нравились пауки. — Нет уж, благодарю, — яд медовым золотом стекает по ухмылке Дайшо. — Мне хватило общества блюстителей порядка, так что следующая задачка завтра с утра, мальчики, сегодня без домашнего задания. В Конохе снова вспыхивает раздражение, он почти хватает уходящего — ускользающего — засранца за руку, но тот снова оборачивается быстрее и резче, предугадав движение. Как кнутом хлестнул. Прежде чем Коноха придумывает начало обвинительной тирады, Дайшо с раздраженным шипением на пару его опережают: — Там все равно вам нечего делать вечером, если вы, конечно, не хотите сделать шерифу одолжение и словить пулю. Я, конечно, не сомневаюсь в самоотверженности федеральной службы, но не каждому же местному начальнику угождать? Дайшо улыбается, рассекая ухмылкой всю нижнюю половину лица, и Коноха, медленно считая про себя до пяти и обратно, убирает руку с пистолета. — Так что увидимся завтра у музея в девять тридцать. Попробуйте угодить мне и не опоздать. Чао, — снова этот магический взмах пальцами — уже через острое плечо, и Коноха капитулирует, провожая взглядом растворяющуюся в сумраке фигуру. Возможно, он смотрит слишком долго, а сдается — слишком быстро. — Шекспир, — напоминает ему резко нарисовавшийся справа Тсукишима, и Коноха почти подскакивает, снова поминая тихим добрым словом бессердечные трупы. — Напомни, почему мы его еще не прижали? — Потому что у нас против него ничего нет, а у него против нас — половина статей Кодекса о превышении полномочий, — оптимистично врет Коноха, и взгляд Тсукишимы напоминает ему, что раньше это никого из них особо не останавливало. Но напарник у него — просто золотко, поэтому: — Хорошо, ладно. Так мы действительно отпустим его одного? — Конечно, — говорит Коноха, — нет. Заводи машину. И перестань ухмыляться, как человека прошу. Коноха убеждается, что Дайшо действительно возвращается домой — в унылую пятиэтажку с обвалившейся пожарной лестницей в двух кварталах от музея, а Тсукишима — не человек. Зато у Конохи прекрасно получается показывать средний палец. *** Наутро небо затянуто сплошными серыми тучами, настроение у Тсукишимы такое же поганое, как и омлет в их стремной гостинице, а когда у Тсукишимы поганое настроение, он устраивает такое же остальному галактическому квадранту. В итоге Коноха мрачно хлопает дверью детройтского ископаемого, то обиженно скрипит в ответ и отказывается заводиться. Тсукишима на пассажирском сидении пытается закрыть бардачок с такой же хмурой хмуростью, с какой Коноха в пятый раз поворачивает ключ в замке зажигания. Наконец бардачок закрывается, Тсукишима чуть светлеет лицом, а колымага заводится и выползает из гостиничного двора на дорогу. Коноха цепляется за руль, сумрачно размышляя о перспективах сегодняшней задачки Дайшо и их взаимодействия в целом. Надо брать себя в руки, он же все-таки агент. Решимость заканчивается, когда они без пяти девять подъезжают к крыльцу обшарпанного, но все равно величественного здания музея. Потому что вместо свитера Дайшо надел винного цвета кардиган с рукавами три четверти и теперь Коноха может созерцать его тонкие, прямо точеные запястья. Найти бы того, кто точил, и обломать ему рога, думает Коноха, напарываясь взглядом на выступающие косточки, как на лезвие армейского ножа. Дайшо ждет их на середине лестницы, которая когда-то была облицована мрамором, но сейчас на месте примерно половина плит — ясно, кто-то тоже хотел такую лестницу. Смертельно опасные паучьи пальцы лежат на гнутой ручке черного зонта-трости, указательный неосознанно поглаживает лакированное дерево, взгляд отстраненный, направлен через плечо и вверх — Дайшо рассматривает фасад музея, думая о чем-то своем, а еще открыв кадык и строгую линию челюсти. Твою мать, думает Коноха, с преувеличенной аккуратностью паркуясь прямо под этой статуей «Думы о вечном». Твою. Мать. — Астматик, — с насмешливой лаской говорит Тсукишима. — Я куплю тебе ингалятор. Коноха понимает, что неосознанно задержал дыхание. Он уже открывает рот, пытаясь придумать остроумный ответ, но системный сбой добирается и до речевого центра. — Не отвлекайся, — добавляет Тсукишима серьезно, потому что в их работе такое обычно заканчивается званием героя посмертно. — Но я могу тебя понять. Еще бы. Коноха опускает стекло, но не решается окликнуть Дайшо, чтобы не звучать как-нибудь нелепо, и уже само по себе это звучит нелепо, но в своей собственной голове он может позволить себе что угодно. Тсукишима неуловимым движением подается вперед, выбрасывает руку в сторону руля — и сигналит так, что засмотревшийся Коноха машинально бьет его в болевую у локтя. Тсукишима шипит, а Дайшо, крупно и запоздало вздрогнув всем телом, оборачивается к машине. Губы у него приоткрыты от резкого выдоха, зрачки схлопываются — прямо как тогда, на допросе — и превращаются в оптические прицелы, и под этим ошарашенно-цепким взглядом, который держится в глазах Дайшо меньше секунды, Конохе внезапно становится не по себе. А потом Дайшо моргает, губы недовольно поджимаются и тут же растекаются в раздраженную улыбку, а поза неуловимо меняется: в его фигуру снова возвращается гибкое движение, он стекает шагами со ступени на ступень, совсем не похожий на статую. В противовес его собственной бесшумности зонт-трость бьет по плитам (или по голому бетону) резко и отрывисто, как метроном, и Конохе кажется, что это какой-то гребанный гипноз, потому что он не может не смотреть, не может повернуть головы и снова теряет где-то в легких дыхание. — Надо же, не опоздали, — хмыкает гремучка без всякого пиетета, и иллюзия плавности разрушается, а Коноха ментально бросается в объятия привычному раздражению. Оно всяко лучше, чем вот это вот. Тсукишима не смотрит ни на кого из них, слишком выпрямив спину, и незаметно потирает локоть — обиделся. Коноха хочет приложиться лбом об руль, потому что становится совсем невыносимо, когда Дайшо открывает заднюю дверь и забирается в салон ровно позади Конохи. Их разделяет спинка сидения, но Конохе все равно кажется, что он чувствует на затылке сухое тихое дыхание. — Поехали, — говорит Дайшо до ужаса фамильярным и недовольным голосом. — Я скажу, где сворачивать. — Ты все еще под подозрением, — холодно сообщает ему Тсукишима. — Потому что больше некому, — почти равнодушно парирует Дайшо, и Коноха боковым зрением замечает, как на изгиб его сидения ложатся тонкие пальцы. Ну. Твою. Мать. — Так мы едем? — судя по голосу, он закатывает глаза. Тсукишима тоже закатывает. Коноха трогается — он не уверен, физически или морально. Руль под руками кажется единственной константой в подвижном мире, серый полумертвый город плетется за окном под свинцовыми небесами, Тсукишима, лениво перелаиваясь с Дайшо, в какой-то момент цокает языком и сам переключает передачу, выждав секунду, чтобы Коноха выжал сцепление. Бог ты мой, у этой колымаги не то что не вариатор — даже не автомат. Гребанная механика. Коноха перестает разбираться не только в ней, но и в глобальной механике в принципе. Умом он понимает, продолжает рассуждать Коноха, механически следуя указаниям Дайшо, так вот, умом он понимает, что этот самый Дайшо ни капли не красавец: угловатый, худой, как глиста очень голодной уличной собаки, с острым лицом и слишком узкими, слишком странными глазами, с мерзкой ухмылкой и прямо-таки очень скверным характером. Если разбирать Дайшо умом, тут куда ни глянь — сплошные минусы в таком количестве, что отрицательного заряда хватит на полноценную молнию. Которая и долбанула Коноху-положительно-заряженную-землю аккурат по темечку. Потому что есть в Дайшо что-то такое, трудно уловимое и почти не осознаваемое, из-за чего даже Тсукишима и его десять причин сказать нет романтике понимают. — Приехали, — говорит Дайшо. Коноха промаргивается и оглядывает узкую улицу, по бокам которой стоят красные кирпичные дома с железными коваными балконами, давно проржавевшими насквозь, на некоторых из которых полощется белье, на других — разведены буйно то овощи, то околокультурные цветы, а у одного вообще нет нормального пола — натянут старый плед, который просел вниз под весом громадного домашнего котищи. — Так, — подает голос Тсукишима, — ты хочешь сказать, что следующая твоя задачка, — эх, сколько ехидства, святой ты боже, Конохе пора выжимать из воздуха уксус, — вот здесь? Вот здесь — это в маленьком кафе на первом этаже, у которого дверь расписана акриловыми красками, а на стене рядом с ней баллончиком написано «Три панкейка». Ладно, у Конохи тоже есть некоторые сомнения. — Нет, — спокойно отвечает Дайшо, — просто я еще не завтракал. *** Пока Коноха с Тсукишимой заканчивают свои горячие прения по поводу того, чья это была идея — согласиться на сотрудничество с этим подколодным выползнем, Дайшо уже успевает выйти из машины и скрыться за расписной дверью, деликатно (издевательски) прикрыв ее за собой. Тсукишима из машины не выходит — он покидает транспортное средство, столько в его жестах отточенной злости. Коноха все-таки прикладывается лбом о руль, тяжело вздыхает и на несколько секунд застывает в таком положении, потому что день только начался, а сил уже никаких. Ей-богу, лучше уж джунгли, наркомафия, террористы на белых медведях — да что угодно лучше, чем эта чертова глушь. Машину Коноха закрывает — в разложившееся тело города их допотопная повозка вписывается слишком уж органично, как пожелтевшая погрызенная кость, чтобы не верить, что ее не могут угнать. В кафе его ожидает уникальная картина: Дайшо с Тсукишимой сидят друг напротив друга совершенно неподвижно, сражаются застывшими взглядами, прищурив глаза (у Дайшо они вообще превратились в две выразительные линии) и сцепив зубы, а маленькая светловолосая официанточка, испуганно съежившись, ставит на веселенькую клетчатую скатерть три тарелки. — Девочки, вы обе душки, уймитесь, — несмешно шутит Коноха и тут же получает два взгляда-выстрела-в-упор, которые почти отбивают ему аппетит. Почти — потому что панкейки на удивление приятно пахнут, кленовый сироп поверх их дутых кружков выглядит самым ярким, что Коноха сегодня видел (не считая винного кардигана), а омлет в гостинице был действительно поганым. Так что Коноха — он тоже умеет быть скотиной — совершенно невозмутимо и нагло устраивается на третьем стуле, подтягивает к себе одну из тарелок и начинает деловито резать панкейк. — Ну так, — говорит он невнятно, зажмурившись от удовольствия, потому что панкейк воздушный, сладкий и теплый, — раз уж ты отнял у нас рабочее время, расскажи что-нибудь полезное. Две мегеры перестают испепелять его взглядами, одинаково морщатся, потому что Коноха уже успел измазаться в кленовом сиропе, и начинают очень педантично нарезать свои порции на маленькие кусочки. Извращенцы, думает Коноха. Ему становится необъяснимо весело, почти хорошо. — Ну ладно, — говорит Дайшо, тоном передавая всю эмоциональную гамму международного валютного фонда, который одалживает маленькой кризисной стране два триллиона долларов. Типа я, конечно, очень добрый, снизойду до вас и сделаю одолжение, но отрабатывать его вы будете до самого судного дня, и это если не высчитывать проценты. — Вот только не надо делать нам одолжение, — говорит Тсукишима тоном маленькой кризисной страны, у которой есть неучтенная ядерная боеголовка. Коноха пресекает начинающуюся сессию Лиги Мира, на которой все всем непременно объявят войну, и просит — именно просит: — Расскажи про метро. — Хорошо, — Дайшо опускает себе один из малюсеньких кусочков в рот, обхватывая его гибким узким языком, и Коноха почти давится своим панкейком — если бы не годы тренировок в Службе, сейчас была бы очень нелепая смерть. — Метро у нас не очень старое, люди предпочитали пользоваться в основном им, когда оно работало, разумеется. А сейчас не работает, как и ваши мозги, милостиво пропускает интонационный подтекст мимо ушей Коноха, потому что хватит с него скандалов. К тому же, Дайшо быстрым движением слизывает с уголка губ капельку кленового сиропа, а потом вдруг медленно раскатывает ее по нижней губе только для того, чтобы закусить ее и собрать всю сладость так. Коноха бы тоже не прочь собрать… Так. Тсукишима выглядит как английская королева на званом обеде с неотесанным ирландским монархом и французским послом: один вроде дерево деревом, а все ж таки чем-то свой, а вторую змею раздавить мало, но этикет есть этикет. — Потом, где-то двадцать два года назад, несколько корпораций решили рыть для себя персональную ветку — глубже всех остальных, пятым или шестым ярусом. В общем, стоило им начать копать, как произошел какой-то сдвиг, слои стали проседать, а прочность опор нарушилась. — Каких, — Коноха с трудом проглатывает слишком большой кусок, — опор? — На которых стоит город, разумеется, — Дайшо изящно отправляет в рот еще кусочек, и Коноха снова на мгновение выпадает из реальности. — Понимаете, тут грунта-то почти нет — все старые катакомбы, подвалы под подвалами, секретные ходы и тоннели метро. Так что весь старый город стоит не на земле, а на сплошном лабиринте полостей. Коноха с Тсукишимой мрачно переглядываются. Вот только лабиринта для полного счастья им и не хватало. — В общем, приехала федеральная, — читай от вас одни проблемы, — проверка, обследовала туннели и запретила строительство высотных зданий в старом городе, а до кучи — эксплуатацию метро. — После этого корпорации начали уходить? — явно нехотя спрашивает Тсукишима. — Не начали, — отрезает Дайшо, и вдруг в чертах его лица прорезается старая, истершаяся до привычки ненависть. — Ушли все разом, бросив город подыхать. Повисает недолгая, тяжелая и малость неловкая тишина. Дайшо смотрит в свою тарелку, в глазах у него зло полыхают золотые искры, похожие на огненный рой, и вот такое лицо — застывшее, идущее трещинами напускное хладнокровие, под скорлупой которого бушует буря, внезапно делает его почти красивым в общепринятом понимании — убийственная смесь, если наложить на харизму. Тсукишима пинает Коноху под столом, и тот вспоминает, что еду обычно проглатывают. — Метро законсервировали, — Дайшо усилием воли заставляет себя успокоиться, и огонь прячется куда-то под прохладную тонкую кожу. Коноха не согласен, Коноха хочет его обратно. — Некоторое время там жили изгои, устроив что-то вроде подземного города, но три года назад под землей не осталось никого. — С чего такая точность? — Тсукишима недоверчиво поправляет очки. — Ты уверен? — добавляет Коноха. Подземный город им очень подходит, прямо вписывается в ситуацию. — Совершенно, — Дайшо осторожно промакивает губы салфеткой и излюбленным текучим движением откидывается на спинку стула. Щурится. — Вы видели разрушенные кварталы? В голове Конохи тут же всплывает апокалипсическая картина под слишком голубым небом. Смерть Дьяволу. — Видели, — говорит он слишком ровно, и Дайшо с каким-то нечитаемым выражением глаз коротко косится на него. — Это был направленный подрыв, — его голос внезапно обретает серьезность и глубину. — Их выкурили оттуда, обрушив им на головы небо. Коноха вспоминает вскрытые вены глубоких траншей на искореженной руке города и наконец понимает, что это было — тоннели метро. — Ладно, — Дайшо резко встает, сбрасывая с колен салфетку на стол и укладывая сверху десять баксов, — скоро одиннадцать, они как раз откроются. Коноха с Тсукишимой тоже поднимаются и синхронно выкладывают еще по десятке от каждого. Дорого, но панкейки того стоят. Судя по округлившимся глазам официанточки, она такой щедрости от них (а Дайшо, оказывается, щедрый) не ожидает, но улыбка у нее очень симпатичная. — Откроются, — повторяет Тсукишима, — они. Кто именно? Концентрированный скепсис, лучше употреблять с солью, лимоном и долей пофигизма. — Поверьте, — Дайшо морщится, словно следует молчаливому совету Конохи насчет соли и лимона, но забывает про пофигизм, — мне очень, очень жаль. *** Они углубляются в мягкое нутро старого города к северу от мест убийств и полицейского участка. Кварталы здесь становятся запутаннее, улицы — уже, вместо строгой перпендикулярности линий приходит витиеватая, странная паутина, на нее каплями росы нанизаны крохотные скверики и ярко освещенные лавки всех мастей, украшенные чем попало (от новогодних гирлянд до угрожающего вида решеток, сваренных на скорую руку из кусков арматуры). Коноха рассматривает всю эту покоцанную пеструю мешанину со смесью недоверия и настороженной очарованности — это эстетика диких трущоб, как светлячки и фосфоресцирующие лягушки в ночных джунглях, где за каждым темным стволом может залечь ягуар, да и тех самых лягушек тоже нужно опасаться — кожа ядовита. Многие вывески не горят, и Коноха не берется судить, дело ли в такой страшной рани для кварталов развлечений или в общем упадке города. Начинает идти серый унылый дождь, капли смазывают улицы за окном, как лишние мазки свежую акварель, и шелестящая стена влаги придает тишине салона какой-то интимный оттенок. Пальцы Дайшо снова лежат на спинке его сидения, и Конохе кажется, что он чувствует их сухое тепло, хотя это всего лишь его воображение. Или, возможно, дождь. — Останови здесь, — подает голос Дайшо, внезапно оказавшись совсем близко, и его дыхание чуть цепляет ухо Конохи. В горле пересыхает. — Куда ты нас тащишь? — хмуро интересуется Тсукишима — не в первый раз. Разумеется, они оба отдают себе отчет в том, что все это, возможно, одна большая ловушка. Это не так уж и плохо, на самом деле: комбинация по поиску убийцы сократится на несколько шагов, если они сами туда шагнут. Главное: выжить и выиграть. На эти два глагола в Службе их натаскивали долго и усердно, так что Коноха послушно тормозит у треснутого тротуара и глушит мотор. — Ну? — выдыхает он, потирая висок. — Дальше пешком, — Дайшо откидывается назад, интимный шелест у самого уха превращается в глуховатый, перманентно раздраженный голос. — Подъезды перекрыты. — Куда ты нас тащишь? — Тсукишима с деланным равнодушием передергивает затвор. Дождь стучит по капоту и крыше, заполняя тишину белым шумом. — К людям, которые могут спокойно разбрасываться информацией. Вы же хотите опознать первую жертву, — наконец отвечает Дайшо — после долгой паузы, постукивая ногтем по оконному стеклу. Коноха с Тсукишимой переглядываются и продолжают выразительно молчать. Нужно получить как можно больше информации. Дайшо снова издает тот задушенный, забавный хмык и, открыв дверь, выбирается из машины. Прежде чем захлопывается дверь, слышен характерный тугой звук раскрывающегося зонта. — Пойдем, — почти виновато говорит Коноха Тсукишиме. Тот только выразительно смотрит на него сквозь очки и резко распахивает дверь. Дождь барабанит выбравшемуся Конохе по плечам, Тсукишима недовольно хмурится, потому что он ненавидит воду, когда она не в кружке или в раковине, а в данный конкретный миг вода действительно повсюду. Дайшо смотрит на них из-под черной кляксы зонта, тень ложится на его лицо, и из-за этого болотные глаза кажутся еще ярче, радужка обливает провалы зрачков, и Коноху затягивает на глубину. Губы Дайшо кривятся в насмешливой улыбке, когда Тсукишима брезгливо отряхивает голову, поднимает воротник и оправдывается на редкость обвиняющим тоном: — Все из-за вашего отличного соединения — прогноз погоды не прогрузился. — То есть на небо вы не смотрите, — иронично щурится Дайшо. Коноха подавляет малодушное желание попроситься под зонт к гремучке, чтобы распробовать парфюм Дайшо поближе. Он еще не настолько низко пал. — Идем, тут недалеко. *** Они петляют по узким улочкам. — Значит, это единственные независимые информаторы в городе? — спрашивает Тсукишима зло, но Дайшо на этот раз не ощетинивается в ответ, потому что Тсукишима бесится из-за дождя, а не из-за их милой беседы. Коноха облегченно улыбается. От словесных перепалок иногда устает даже тот, кто в них не участвует. Дайшо скользит по нему коротким нечитаемым взглядом через плечо. — Да, их тут не трогают. — Потому что они всем одинаково должны? — хмыкает Коноха. — Нет, — Дайшо переступает через опрокинутый мусорный бак и кривится, — потому что все должны им. Коноха удивленно цокает языком. Они выходят в небольшой неправильной формы двор с двумя сломанными лавочками. Большинство окон в обступающих его домах заклеены изнутри ворованными рекламными плакатами, в круглой клумбе чахло ежится что-то, бывшее когда-то зеленым, а сейчас почти бурое — зато аккуратно обставленное консервными банками, к которым прислонена табличка «осторожно, злая собака». Дайшо уверенно пересекает двор наискосок. Его цель — простая железная дверь. Когда-то она была выкрашена в черный, но почти вся краска облупилась, обнажив красноватые пятна ржавчины. Хозяев это, похоже, не особо волнует — прямо поверх пузырящегося черного и влажного ржавого пришпилена неработающая пиксельная гирлянда и большой знак «огнеопасно». — Оригинально, — цокает языком Тсукишима и морщит нос. Коноха, прищуриваясь, разбирает выключенные диодные буквы названия бара, незатейливо изогнувшиеся над дверью. Наконец недоуменно читает вслух: — «У кота была сова»? — Сова была тупа, — обреченным голосом тянет Дайшо в ответ, постукивая пальцем по ядрено-красной кнопке звонка в каком-то неуловимом ритме. — Впрочем, и кот не лучше. Перехватив один недоуменный и один убийственный взгляды, он вздыхает: — Сейчас поймете. Заранее прошу прощения. И дергает дверь на себя. *** Внутри бар выглядит совсем по-другому — это какой-то новый уровень оригинальности. Помещение темное почти целиком, потому что погашены лампы в красных чехлах, мебель в зале старая, но основательная, а громадную исцарапанную барную стойку хозяева будто украли из вестерна прошлого века. Позади нее — большой разнообразный бар, где реликтовый виски такой давности, что к его выдержке можно смело накидывать лет двадцать, соседствует с популярной нынче неоновой текилой и — внезапно — целой батареей бутылочек валидола, сверху над которой красуется табличка «для тех, кто за инфой». Над стойкой висит дикое множество разнообразных масок: тут и керамические японские, и жуткие ацтекские из покрытых бирюзой черепов, и комические из итальянского балаганного театра, и уродливые непонятного происхождения, с дутыми лбами и тремя прорезями для глаз. Между масками в избытке мелочевка вроде цепочек, ловцов снов и перьев, в зале между люстрами развешены бумажные киты и птицы, а на столах скалятся статуэтки разной степени фантастичности и непотребства. Бурная эклектика, даже прикрытая тенями, на миг бьет Конохе в глаза, но он тут же берет себя в руки и замечает встрепанного парня за стойкой, который отставил в сторону большой зеленый бокал и теперь уже характерным движением завел руку за спину, явно положив пальцы на пистолет. Коноха немедленно повторяет его движение, как и Тсукишима, игнорируя стекающую к их ногам воду, но парень из-под вздорной черной челки в упор смотрит — мрачно и с вызовом — не на агентов. Глаза у него ржаво-медные и по-кошачьи неподвижные. — Ну ты и крыса, — цедит он, звучно щелкая в полной тишине бара предохранителем. — О боги, Куроо, ради всего святого, уймись, они не по вашу душу, — морщится Дайшо, выставляя перед собой открытые ладони. Встрепанный парень чуть приподнимает голову и недоверчиво рассматривает сначала возмутительно сухую крысу, которая уже успела сложить зонт и повесить его на спинку ближайшего стула, а потом переводит взгляд на мокрых, как потерпевшие крушение, федералов. — Вы не по нашу душу? — спрашивает он подозрительно, все еще прицеливаясь из-под нахмуренных бровей. — Мы не по вашу душу, — с убийственной серьезностью подтверждает Коноха, убирая руку с пистолета. Пафосная киношная фраза после троекратного повторения становится совершенно нелепой, но встрепанному парню — Куроо, услужливо подсказывает дотошный аналитик в голове Конохи — она явно приходится по душе. Он тут же распрямляется, убирая руку с пистолета, и расслабленно ухмыляется им с поразительно сволочным выражением лица. Только тут не снобская снисходительная усмешка, как у Дайшо или больших чиновников без камер, а наглый смешливый оскал, как у наркобарона, который знает, что его раскрыли, но успел скинуть и спрятать весь товар, так что теперь чист, как младенец, и предлагает взбешенным федералам крупнолистовой чай. Коноха оглядывается на Тсукишиму, чтобы уловить отражение этой мысли в его глазах, но тот, напряженный, смотрит не на него, а на… О. О-о-о-о. — Ну тогда ладно, — примирительно взмахивает вьетнамской войной на голове Куроо, — крыса отменяется, ты все еще змея. — Я польщен, — цедит Дайшо, проходя к стойке. Коноха следует за ним, незаметно задевая Тсукишиму плечом. Лицо у него все еще такое, словно он сейчас выстрелит Куроо в голову, и это чертовски интересно. Сам Куроо, которому сейчас должны выстрелить в голову (или кое-что другое), оглядывается на дверь в подсобку и кричит: — Бо, выходи, они не по нашу душу! И Бо выходит. Во-первых, он почти одного роста с Куроо, но из-за антигравитационного градиента на голове кажется выше. Во-вторых, он такой огромный, что с него, наверное, писали те веселые истории про мужика, удавившего голыми руками Немейского льва. Коноху не напрягает, что он помнит название древней киски, но не помнит имя мужика, Коноху напрягает пулеметная лента калибра семь шестьдесят два поверх широкой груди — точно у выпускника очень суровой сибирской школы. (Коноха смотрит стереотипное американское кино и ни разу не был в Сибири, он имеет право на стереотипы). Бо опирается на стойку, с интересом щурит круглые желтые глаза (линзы? или он просто стремный?) и гудит радостно: — Привет, чуваки, вам чего? — Прикинь, бро, настоящие федералы! — восторгается Куроо. — А вдруг китайская подделка? — тут же подхватывает Бо. — Китайская подделка тут только он, — Куроо тычет пальцем в закрывшего ладонью лицо Дайшо. — Посмотри на его глаза! Похоже, не только у Конохи есть право на стереотипы. Бо меж тем послушно перегибается через стойку и щурится на Дайшо. — Мне очень жаль, — повторяет тот максимально кислым тоном. Цирк должен сбить их с толку, и отчасти это срабатывает, но Коноху все еще не оставляет чувство, что при любом резком движении настоящих федералов эти два мамкиных юмориста без колебаний их пристрелят — и не факт, что Коноха успеет выхватить пистолет раньше. Эти парни реально опасны. — Значит, знакомьтесь, — у Дайшо тон вконец задолбанного конферансье. — Вот это — федеральный агент Коноха Акинори. Тут Дайшо с очень сложным выражением лица делает паузу и скорбно поднимает глаза к потолку, потому что: — Как ты сказал? — оживляется Куроо. — Он сказал Коноха, — подмигивает ему Бокуто. Потом они синхронно разворачиваются к Дайшо и хором выдают: — Саске! Коноха ни черта не понимает, зато в сумраке бара ему кажется, что у Дайшо вдруг немного краснеют уши, и даже эта иллюзия на контрасте с белой кожей и синей путаницей вен выбивает из него весь воздух. Бокуто и Куроо невежливо ржут, за плечом кашляет в кулак Тсукишима — и ты, Брут! Видимо, подколка из тех олдскульных времен, когда существовали факсы, манга была бумажной, а рекламу на ютубе можно было пропускать. Дайшо пережидает вторую волну лающего смеха, а потом заканчивает фразу: — И его напарник Тсукишима Кей. Тсукишима, который больше воды ненавидит только мокрую одежду, в этот момент заканчивает стягивать пиджак. Влажная белая ткань рубашки липнет к ребрам, поверх нее нахлестом ложатся ремни наплечной кобуры, и тут: — Ох, — говорит Куроо. — Бро? — говорит Бокуто. — Идиоты, — говорит Дайшо. — Ладно, одну сторону я представил, теперь вы. Начнем с человека без вкуса… — С которого из? — перебивает его Тсукишима, сощурившись и отточенным жестом поправляя очки. Средним пальцем, хихикает про себя Коноха. Дайшо косится на Тсукишиму с недоверчивым одобрением, а Куроо подается вперед, ухмыляясь еще паскуднее. — Ого, змеюка нашла себе подружку, — тянет он. — Дайшо, не хочу тебя расстраивать, но просчет налицо: ты в этом тандеме страшненькая. Коноха крайне не согласен и насчет подружек, и насчет страшненьких, но он лучше оставит свое мнение при себе. — А ты прямо симпатяжка, — теперь Куроо почти мурлычет, оглаживая плечи Тсукишимы взглядом. — Смотри, ты молод и красив, я молод и чертовски красив, так чего тянуть? Тсукишима поворачивается к Дайшо и с непробиваемым выражением лица произносит: — Есть люди без возраста, а есть люди без мозгов, верно? Дайшо расплывается в снисходительной улыбке. — Верно. Это, кстати, Куроо Тецуро, а рядом с ним — Бокуто Котаро. — Рад встрече, — тянут эти два брата-акробата хором. — Хотел бы я быть вежливым, но не люблю лгать, — сетует Тсукишима. Бокуто вздергивает брови, с лица Куроо смотрит оскорбленная мать-настоятельница. — К делу, — вмешивается Коноха, чувствуя, что подбитый самолет здравого смысла вот-вот врежется в небоскреб абсурда, надо брать управление на себя. — Вы знаете эту девушку? Он тыкает фотографией первой жертвы — девчонке вряд ли есть семнадцать, у нее две неоновые пряди и пиксельный пирсинг в верхней губе, а еще задорная родинка над глазом — Куроо прямо в лицо. Тот прищуривается, а потом в глазах мелькает узнавание: — А, это Наоми, я ее знал. Жаль, — Куроо цыкает и, похоже, не врет — в лице действительно мелькает что-то глубинно-печальное. — Она иногда заходила вечерами выпить… Коноха возмущенно сводит брови к переносице. — … воды, — поспешно заканчивает Куроо. — Нам нужно узнать, чем она занималась и как могла оказаться на месте убийства, — добавляет Тсукишима. — Оу, — Куроо смотрит на него почти с сожалением. — Что? — почти хором произносят Дайшо с Конохой. Голоса их сливаются в какой-то сочный, шелестящий общий баритон, и... и в этом баре давно стало так жарко? — Земля вам пухом, — сочувствующе качает головой Бокуто. Короткая многозначительная тишина. Тсукишима закатывает глаза. — Она из Самограда, — поясняет Куроо с таким видом, словно это должно все прояснить. Агенты обмениваются недовольными взглядами — у всех здесь дурная тяга к драматическим паузам. Зато Дайшо тихо выругивается себе под нос, сжимая пальцами переносицу. Коноха смотрит, как тени от них вычерчивают скулу, и боится потерять нить разговора. — И что это значит? — расчехляет свой легендарный скепсис Тсукишима. — Это значит, — Куроо ухмыляется, — что вас пристрелят еще до заката. Коноху передергивает — за насмешкой прячется откровенное предостережение. Дайшо мрачно поджимает губы и говорит так, словно собирается добровольно взойти на эшафот: — Нам нужно нанести визит Тендо Сатори.