Шаг в твою сторону

Для Элиотта, живущего в собственной тьме столько, сколько он себя помнил, появление этого мальчика было сродни рождению сверхновой: яркий, почти ослепляющий свет прорвался сквозь тяжёлые занавески его сознания, освещая собой чужую душу и тело, а потом взрываясь, оставив после себя лишь звёздную пыль в волосах и на коже Демоури. Элиотт был ослеплён в буквальном смысле, он был оглушён и потерян, и напуган, и счастлив. В его груди теплилось нечто такое, что давало повод открывать глаза по утрам. И парень хватался за это, хватался так, как ни за что до этого — отчаянно и самонадеянно. Его мягкий заливистый смех рядом с друзьями напоминал шелест листьев глубокой ночью, когда кругом были пустота и тишина, а этот звук — единственным, за что хватался слух. Как же всё-таки сладко смеялся Лука. Его смехом можно было вытягивать людей из петли, им можно было успокаивать после кошмара глубокой ночью, им можно было лечить глубокие раны в едва бьющемся от боли сердце. Элиотт с тихой радостью проходил мимо этого парня, слушая обрывки фраз, которые удавалось словить в те считанные секунды. И в такие моменты Демоури казалось, что он искренне и по-настоящему счастлив. А потом стало мало. Мало просто встречать эту светлую макушку среди пыльных коридоров и шумящих людей. Мало ловить эхо чужого голоса всякий случайный раз. Мало просто стоять в стороне, когда хотелось быть больше, чем просто тенью. Но всё же иногда Элиотту до боли в груди казалось, что на теле его совсем не звёздная пыль, а оковы, и если он сделает шаг вперёд, то обязательно порвёт свою кожу или обожжётся об это яркое солнце, носящее имя «Лука». И каждая мысль-надежда отлетала рикошетом от прочных стен, которые Демоури сам же возвёл. Кирпич за кирпичиком, слой за слоем, он с таким ярым отчаянием закрывался, что просто обездвижил себя, утонув в темноте. Он даже решал избегать это солнце, чтобы не жмурить не свыкшиеся со светом глаза, но понимал, что напрасно. И как-то совсем спонтанно всё закрутилось. Сначала блондинка с бумажкой в руке, говорящая, говорящая, говорящая какую-то чепуху, а после «улётная группа» с потерянными людьми. И он. Это яркое звёздное свечение с сияющими бликами в глазах, но и какой-то глухой тоской во взгляде. Элиотт абсолютно не мог быть безразличным и даже казаться таким, когда сердце парня так отчаянно-сильно стучало по рёбрам всякий раз, стоило только его блеклым глазам поймать силуэт Луки или услышать звучание его до ужаса красивого голоса. И когда их взгляды впервые нашли друг друга, все звёзды разом пошли по наклонной. Столкновение. Дисбаланс. Взрыв. Демоури казалось, что он, стирая свои же пальцы в кровь, саморучно рушит те стены, которые сам же выстраивал долгие годы, пробираясь ближе к долгожданному свету. Но и темнота медленно выходила вслед за ним из своего убежища, так не спеша и аккуратно вилась кругом ядовитой змеёй, словно тяготящий груз, от которого невозможно было избавиться. Однако в те считанные секунды, когда они оба видели друг друга, Элиотт старался не думать о прошлых словах и ошибках, что стояли за его ровной спиной. Ведь свет привлекал всех, а стоило найти того, кто в силах полюбить твою тьму и твоих же демонов. И где-то на задворках галактик своей бесконечной души Демоури ощущал, что это яркое солнце было тем самым золотым сечением, которое он так долго искал. …— Всё у тебя безумно, — Элиотт улыбнулся, приоткрывая губы, чтобы освободить горький дым из своего рта. Кончики его пальцев кололо приятной болью, а по спине пробегали мурашки с освежающей дрожью. Он смотрел, и смотрел, и смотрел, а ведь так хотелось коснуться, сказать, мол, наблюдаю за тобой вечные недели, а ты заметил меня только сейчас. Но Элиотт молчал, пока долгожданная надежда разгоралась и росла ярким пламенем в его, теперь уже лёгкой, груди. И не побоюсь сделать шаг в твою сторону, в твой собственный мир, если ты не побоишься сделать это в ответ для меня.