Горький ветер

Он знал его мальчишкой. Взбалмошный ветер и яркая улыбка, за которой скрывались болезненный гнев и отчаяние. Вэй У Сянь — адепт клана Вэнь, сирота, обретший свой дом среди острых скалистых гор. В одежде ордена, красно-белой, словно кровь и молоко, он был тощий, озорной, растрепанный и надоедливый. В первый же день знакомства он умудрился стянуть с Лань Ван Цзи лобную ленту, совершенно бесцеремонно вторгаясь в личное пространство — вертелся рядом, как заведенный, под тихие упрашивания застенчивого и испуганного Вэнь Нина не доставать знаменитого ученика клана Лань. — Вэй Ин! Вэй Ин! Не надо, Вэй Ин! — в глазах миловидного парнишки казалось застыл ужас всей его жизни, когда он наблюдал, как товарищ подкрадывается к статной фигуре в белом со спины и касается кончиками пальцем чужого плеча. — Эй, Лань Ван Цзи, верно? У тебя лента съехала. Дай я поправлю. — голос Вэй У Сяня сквозит озорством, граничащим с совершенно нездоровой веселостью, а его руки быстрые. Настолько быстрые, что сосредоточившийся на цели Хань Гуань Цзюнь не успевает сделать ничего, что спасло бы его честь. Тонкая полоска ткани срывается со лба и скользит вниз, слегка подхватываемая встречным ветром и Лань Чжань оборачивается, вцепляясь острым взглядом в глаза обидчика, что стоит перед ним с глупой игривой улыбкой. В глазах, светло-серых, чуть прищуренных, на самом дне в ворохе мутной воды под пепельным небом плещется печаль. Печаль, что отражается в янтарных глазах самого Лань Ван Цзи, но его ярость неумолима — он ломает лук, выхватывает ленту и устремляется прочь, выбывая из состязания. Чуть позже Нефрит клана Лань осознает — специально. Вэй У Сянь сделал это специально, чтобы дать фору своим товарищам. При всех его стараниях, клан Вэнь занимает лишь одну строчку из всех — первую. Вэнь Нин прекрасный стрелок, но этого недостаточно. Как для постоянного победителя в соревнованиях мальчишка слишком опасливо оглядывается, слишком тихо говорит и слишком часто вздрагивает даже от собственной тени. Вэй У Сянь же, как для способного ученика великого клана всегда выглядит слишком худым и потрепанным. Много позже, видя этих двоих чаще, и всегда рядом друг с другом Лань Ван Цзи поймёт: Их травили. Их травили, закидывали камнями, вжимали лицами в пол, потому что их жизнерадостность, доброта и смирение были недостойны клана лжецов и убийц. *** Он видел его мужчиной. Статным и чёрным, как уголь, чьи внутренности тлели жаром безумия. Вспыхивающий изнутри каждый раз, как тело наливалось кровью, а красные отблески ци искрились в уголках его глаз, словно бы огненные слёзы. От ярости тоже можно плакать — и от того, с какой ясностью Ван Цзи это понимал, всё нутро заклинателя болезненно сжималось. Старейшина И Лин — могущественный тёмный заклинатель, чьё громкое имя пропиталось смрадом разложения. Он вырезал почти всех из клана Вэнь единолично, ведя за собой полчища мертвецов, что переливались его энергией — такой же кроваво-красной, как и его собственная ци. Они жрали, они жгли, они разрывали на части и пили кровь, окрашивая скалистые серо-белые горы в единый алый. Мужчина, чёрный как ночь и яростный, как пламя, убивал, кромсал, разрывал и не жалел ни детей, ни стариков из ненавистной ему обители. Обители, что вскормила его и сломала каждую кость в нём. Когда Вэй У Сянь появлялся в окрестностях городов, люди в страхе запирались в своих домах, а все женщины, которые осмеливались услужить заклинателю, дрожали от страха и неизвестности в его объятиях. Лань Ван Цзи знал мальчика и видел мужчину, пропасть между которыми была столь же велика, как разверзнувшаяся пасть осыпающихся камней на горе И Лин. Тигриная печать треснула, не выдержав давления руки своего хозяина, разошлась энергией, разрывая землю и погребая под собой всё. Лань Чжань понимает, что нечто темное и безумное, слово бы зараза, охватило его разум, потому что он не спасается бегством вместе со своими товарищами, что пришли добить Старейшину И Лин, а срывается с места и выдёргивает обессиленное тело тёмного заклинателя из глубокой земляной бездны, чтобы увести его туда, где никто не найдёт. Никогда. Удерживая холодную окровавленную руку он мог чувствовать чужие пальцы — как у мертвеца, холодные и бледные, тонкие — Старейшина И Лин был таким же худым как и в юношестве и лицо его не сильно изменилось, лишь стало острее. — Ты…один из Нефритов клана Лань? — Вэй У Сянь даже при смерти говорит насмешливо, ему от чего-то очень весело и губы кривятся в безумной улыбке — он кашляет, сплевывает сгустки крови, смеётся громко, захлебываясь, и Ван Цзи вынужден приподнять его голову, удерживая за затылок. — Что же ты будешь делать, Нефрит клана Лань? Исцелишь, а потом начнёшь пытать? Хммм, ты заинтересован в тёмных искусствах? Они прекрасны, правда? Я создал их. Открыл и подчинил себе. Старейшина И Лин — высокомерный и мерзкий человек, что даже на смертном одре продолжал бахвалиться собой, словно бы торговец качеством своих товаров. Ван Цзи не говорит с ним. Совсем. Лишь хмуро смотрит и стирает тканью с чужого лица кровь и сажу. Он не понимает, почему спас этого человека, не понимает, почему должен возиться с ним и почему возится, но ему безумно интересно, когда же пропасть между тем мальчишкой, что он знал и этим мужчиной, что он видел перед собой, стала такой огромной. *** Лачуга, в которой они ютятся, находится едва ли не на границе — здесь никто не потревожит, потому что никто не знает об этом месте. Лань Чжань сам построил этот крохотный домик, когда пребывал в ритуальном изгнании с целью познания самого себя. Самосовершенствование требовало не только лишений, но и выдержки в этих лишениях. Никто не ходил за ним, никто не знал, куда он отправится, никто не знал, вернётся ли Ван Цзи вообще. Но он вернулся. Вернулся, сохранив тайну места, в котором пребывал.  — Эй, Нефрит клана Лань. — Вэй У Сянь отвратительно непостоянен, он проваливается в сон и бодрствует урывками в течение всего дня, словно бы пытается определиться, чего же хочет: жить или умереть. Его голос все еще хрипит и срывается, а тело слабее, чем у новорожденного. — Что ты хочешь? Лань Чжань бдит за его сном с не менее отвратительным постоянством, ютясь поодаль в неизменно гордой позе. Он чувствует, как энергия внутри тела Старейшины И Лин постепенно восстанавливает свои оборванные пути, но и рвёт их снова, пытаясь пожрать саму себя. Лань Чжань играет на гуцине, пытаясь придать простой успокаивающей мелодии нечто большее, что могло бы урегулировать беснующиеся энергетические потоки. — Мне ничего от тебя не нужно. Хань Гуань Цзюнь знает, что это правда — ему ничего не нужно от Вэй У Сяня, потому что Нефрит клана Лань просто не понимает, что он делает и зачем он это делает. Его решения и поступки впервые за всю жизнь не имеют никакой подоплеки и определения. Ничего вообще. Просто неожиданно и резко он опустился в своих идеальных одеждах в протухшую грязь, которой являлся Вэй У Сянь. Но это не ощущается чем-то чужеродным, и от подобных реакций до одурения страшно — повод сомневаться в собственной святости, которую он воспитывал в себе годами, направлял, устаканивал. Его собственная ци идёт ровным потоком, она бледно-синяя и похожа на крохотные снежинки — переплетаясь с ци Вэй У Сяня энергия трепещет, словно бы недовольная тем, с кем её связывают через крепко сжатое запястье. -…что ты делаешь? — Восстанавливаю твои силы. Вэй У Сянь смотрит пронзительно, недоверчиво, как собака, которую тянутся погладить, когда всё время до этого лишь избивали. Впрочем, он ничего не говорит, ничего больше не спрашивает — просто смотрит на Лань Чжаня и тот хмурится, чувствуя, что от этого взгляда по коже бегут мурашки. Энергия, рваная и красная, постепенно успокаивается под давлением бело-синего потока посторонней ци. Когда Ван Цзи решает, что этого достаточно и отстраняется, Старейшина И Лин неожиданно прихватывает слабой хваткой пальцев его рукав, продолжая смотреть так же пронзительно. — Я помню тебя. Лань Ван Цзи. Заклинатель ордена Лань хмурится — складка залегает на его лбу. Но он кивает, прикрыв глаза и пытаясь успокоить бешено стучащее сердце, высвобождает свой рукав из чужой хватки и отступает. Запомнил. Он запомнил. Странно. Но может тогда пропасть между мальчиком и мужчиной не так уж и велика?