Горький ветер

Как только Вэй Ин погрузился в более глубокий и спокойный сон, Лань Чжань поспешил покинуть жилище и взмыл в небо на мече. Гора Луань Цзан чернела огромным дымящимся камнем, от которого несло миазмами тёмной энергии на многие километры вокруг. Стаи ворон и стервятников кружили над пепелищем, привлеченные сотнями подпаленных трупов, что тянулись от самого подножья. Ни одной живой души вокруг — перепуганные исходом битвы заклинатели даже не потрудились забрать тела собратьев. Впрочем, они еще вернутся, как только придут в себя после ужасов, достойных самых лучших и кровавых легенд за последние несколько сотен лет. Брат будет волноваться. Будет скорбеть, полагая, что он, Ван Цзи, погиб где-то там, на горе. Погребен заживо вместе с другими, осмелившимися подобраться к тёмному заклинателю непозволительно близко. Шатры орденов Гу Су Лань и Цин Хэ Не всё еще стояли чуть поодаль от подножья горы, чудом сохранив свои купола — рваные ткани колыхались на ветру в безмолвии. Земля под ногами — уже не земля, а пепел, что осыпался на голову, стоило Нефриту спешиться. Миазмы и мрак, словно после извержения вулкана покрывали округу, пропитывая все ядом и зловониями. В шатрах запасенный на поход рис сгнил, а лекарственные травы иссохли, обращаясь прахом, стоило только к ним прикоснуться, но Ван Цзи все равно мог их использовать даже в таком виде. Всё лучше, чем ничего. Брошенные в спешке сумки с припасами, чистая одежда, укрытая пеплом — Лань Чжань остановился лишь тогда, когда обогнул очередной маленький шатёр с символикой своего ордена, вокруг которого лежало с десяток трупов. Мужчина тяжело, обреченно выдохнул, прикрывая нос и рот рукавом своего одеяния. Им ведет всё что угодно, но только не благодетель. Это ясно, как новый день, вступивший в свою силу. Стал бы Второй Нефрит клана Лань грабить братские могилы своих людей в поисках чего-то, что помогло бы спасти мужчину, что стал демоном? Нет, не стал бы. Не стал бы из-за тысячи правил, не стал бы из-за десяток тысяч жертв, не стал бы, потому что это было не по его морали. Он не стал бы, но он делал. И знал, что будет делать что угодно, лишь бы увидеть правду. Выпытать у осклабившегося, потерянного мужчины ту самую грань, черту, за которой свершилось непоправимое. В шатре что-то пошевелилось и рухнуло, брякнув металлом. Все лютые мертвецы пали безвольными телами, начисто лишенными не только жизни, но и темной сущности, управляющей ими, как только Старейшина И Лин разломал надвое тигриную печать. Нефрит хорошо помнил этот момент — всполох энергии, выбивающий из груди весь воздух мощным ударом, за которым посыпались на землю, словно сделанные из соломы мертвецы, нагоняя предельный ужас на живых. Лань Ван Цзи решительно шагнул в полумрак. Он медленно, неверяще моргнул. Свет от солнца, пробивающийся через дыры в тканевом куполе падал прямиком на покрытый пылью, словно бы пролежавший здесь с десяток лет разложенный спальный мешок, на котором сидел ребенок. Чумазый, с потускневшим взглядом светлых глаз, он копался в тяжелом котелке, что завалил на бок. Чёрная рубаха с заплатками, пятнами грязи и крови была ему по возрасту, но предельно велика из-за знакомой Лань Чжаню худобы. Нефрит закусил губу, когда их глаза встретились. Ни для кого не было секретом, что на горе Луань Цзан, под покровительством Старейшины И Лин находилась деревушка с остатками почившего клана Вэнь, которые по каким-то причинам остались живы и служили тёмному заклинателю из страха. Все знали, но никто об этом не говорил — избегая темы, словно бы речь шла о прокаженных, которым так или иначе стоило умереть. Осада горы продолжалась не один месяц, во время которой ни одна повозка с провизией не проходила мимо оцепивших место зла заклинателей. Ни одна крошка еды не попадала на стол в поселении, членам которого была уготована судьба сдохнуть у ног своего хозяина, посмевшего нарушить равновесие. Ребенок отпрянул в сторону, испуганно сжавшись, и запутался в тяжелых тканях шатра в тщетной попытке сбежать. Ван Цзи медленно опустился на колени, не отрывая взгляда от истерично дергающегося в полотне малыша, и вытянул вперед руки. Он сидел так до тех пор, пока крохотный, на вид не больше двух или трёх лет отроду детёныш не перестал дергаться, устало откинувшись и роняя из глаз беззвучные слёзы. Сердце Нефрита болезненно сжалось. Ребенок даже не пытался дернуться в сторону, и вел себя предельно безвольно в его руках, стоило Ван Цзи подобрать его с усеянного пылью полотна. Подобрать, прижать к себе, погладить по спине с пугающе острыми звеньями позвоночника, что ощущались под пальцами сразу же, без малейшего давления. Нежно, осторожно, словно новый росток крохотного растения, побег жизни, проросший на чёрном пепелище. Прежде чем покинуть поле брани, Лань Чжань сумел отыскать немного свежих, не истлевших из-за миазм лечебных мазей и порошков среди шатров своих товарищей, а так же небольшой мешок вполне себе сносного риса в шатре ордена Не, что был отведен под казармы. Взгляд зацепился за уцелевшие листы бумаги с оброненной на них кистью, испачканной в туши, но Ван Цзи, задержавшись на мгновение, решительно шагнул прочь, вставая на лезвие Би Ченя и взмывая в воздух, подальше от этого места. Как бы там ни было, ничего уже не исправить. Его дом, его товарищи, его брат и даже он сам остались позади, на горе, сожженной дотла. Пути назад не было. Когда Нефрит вернулся со всей своей ношей в лачугу на окраине диких, мало кому известных мест, Вэй У Сянь всё еще спал беспробудным сном. *** Лань Чжань смотрит. Смотрит долго, смотрит так, словно бы весь мир готов подождать. Будто бы весь мир лежит перед ним — изможденный и бледный повелитель мертвецов, теперь просыпающийся каждые несколько часов от сухого кашля, разрывающего лёгкие. Ничего удивительного, ведь Старейшина И Лин вдохнул достаточно дыма от пожарища, что развёл своими же руками. -…Юань. — Вэй Ин дышит через раз, шепчет одними губами, слабо тянется рукой в сторону. Его ресницы дрожат. Костлявый мальчишка, принесенный Ван Цзи с поля брани, вяло ворочается под боком у тёмного заклинателя, зарываясь носом в одеяло. Стоило малышу увидеть спящего и живого Старейшину, как он тут же оживился сам. Сам соскользнул с рук Ван Цзи, сам добрёл до кровати, на которой покоился Вэй Ин, и вжался в него без слез и слов, словно бы этот чудовищный человек был для него единственным оставшимся родным на всём живом свете. Ван Цзи подсаживается ближе, чуть склоняется вперёд, вслушиваясь в едва различимые слова, что повторяются раз за разом в немой мольбе: -…А-Юань. Нефрит недоуменно хмурит брови и тяжело выдыхает, возвращаясь на своё место — у очага, над которым в котелке бурлит рис, что вот-вот приготовится. Закатное солнце стремительно скрывалось за горизонтом, окрашивая небо в бледно-розовый и фиолетовый, с крупинками появляющихся звёзд и кусочками перистых облаков, по форме напоминающих огромных угловатых птиц. Холодный северный ветер взвыл короткой приветственной трелью — заскрипели деревянные доски стен и полов, пропуская через свои щели зарождающуюся зимнюю стужу. К холодам у них практически нет припасов, но еще есть время, чтобы всё исправить — Ван Цзи не сомневается в том, что им удастся выжить, всем троим. Он об этом позаботиться. Если, конечно, Старейшина И Лин не попытается его убить, наконец придя в себя. Рис выглядит жидкой кашицей — то, что надо для истощенных, отравленных дымом и лишениями душ. Ван Цзи надрывно, тяжело кашляет, прежде чем налить получившуюся похлёбку в одну единственную пиалу. Он пересаживается ближе к постели и осторожно трогает мальчишку за худое плечо. — Вот. Поешь, — Нефрит практически без усилий усаживает малыша на край кровати, протягивая пиалу, чуть меньше, чем на половину наполненную кашицей, — Только медленно. Ребенка не нужно долго упрашивать — он накидывается на еду, словно зверёныш, и Лань Чжань хмурится: — Не торопись. Если будешь торопиться — потом будет плохо. — Под холодным и строгим взглядом янтарных глаз мальчик стушевывается, отнимая от губ чашу и взгляд Ван Цзи тут же чуть теплеет, — Как тебя зовут? — А-Юань…кх! — Вэй Ин слепо тянется рукой вперед, открывает глаза. Тёмно-серые, словно хмурое зимнее небо, словно закаленная сталь, его глаза не искрятся знакомым алым беснующейся ци. Только вот осознанности в этих глазах не больше, чем в глазах слепца. Мальчишка оборачивается едва ли не испуганно, роняя чашу с рисом на пол, и шепчет что-то одними губами, прильнув к тёмному заклинателю. — Вот ты где… А-Юань. Лань Чжань видит улыбку, застывшую на тонких губах Старейшины И Лин. Улыбку, знакомую, искрящуюся, усталую и отчаянную — от таящейся боли, облегчения и радости, что могут наполнять нутро. Вэй У Сянь касается пальцами груди малыша, что он зовёт А-Юанем, поднимает руку выше, прихватывая плечо и тяжело выдыхает. — Я…а ведь я искал…где… Мальчишка кратко, едва слышно всхлипывает, когда рука мужчины падает обратно на кровать следом за тем, как закрываются глаза Вэй Ина. Ван Цзи и сам закрывает глаза, чтобы слушать. Он слышит, как ци Вэй У Сяня, непривычная, чужеродная, рожденная не от золотого ядра течёт своим чередом, больше не пытаясь сожрать своего хозяина и уничтожить саму себя. Старейшина И Лин просто слаб, истощен, уничтожен. — Не беспокойся. — Нефрит поднимает с пола опрокинутую пиалу и встаёт с пола, обращая на себя внимание ребенка, — Он просто устал. Ему нужно отдохнуть, как и тебе. Тебя зовут А-Юань? Поможешь мне покормить его, когда поешь сам? Мальчишка смотрит на Нефрита несколько секунд, прежде чем выдохнуть тихое и однозначное: — Д…да.