Помни про два года

— Два года, Шерлок, хорошо? — Конечно, Джон. Дыши медленно и глубоко. Не волнуйся. Джон полусидит на больничной постели. В первый раз за свою «послевоенную» жизнь. И отсюда, из палаты, снизу, всё кажется иначе, всё совсем не так, чем когда он бегал в белом халате. Всё же врачам иногда нужно побыть пациентами, чтобы лучше понять жизнь. — Сначала будет очень больно, — продолжает Ватсон, вглядываясь в лицо детектива, — но это пройдёт. Ты справишься. Я же справился после твоего прыжка с крыши Бартса. Два года жил с мыслью о твоей смерти. — Я… — Перестань извиняться, Шерлок, — Джон улыбается, он действительно давно понял и простил, — просто поставь себе этот срок. Что ты должен подождать. Никакой наркоты, никаких безрассудств… боже, кому я это говорю… Врач чувствует, как Холмс чуть сжимает его руку и снова улыбается. — Итак, ты ждёшь два года. Повторяя как мантру «Ватсон смог — значит и я смогу». Обещай. — Обещаю, — слишком легко соглашается детектив. Джон смотрит на него с подозрением. Слишком он спокоен, слишком безмятежен. Внешне. Но кто знает, что у него там бурлит внутри. За все годы, что они вместе, Ватсон так и не научился хоть чуточку читать Холмса, хотя сам для него давно уже как выученный наизусть стих. Но у Джона мало времени. Некогда копаться в чужой душе, нужно успеть договорить. — Итак. Когда пройдут эти два года, ты поймёшь что боль утихла. Она не исчезнет совсем, но отойдёт на задний план. Ты поймёшь, что можешь жить дальше. Радоваться. И быть счастливым. — Не беспокойся об этом, Джон. — Осознай и повтори! Если ты будешь снова смеяться и как одержимый гонять за преступниками, то это не означает, что ты забыл меня и всё прошло. Выдели на воспоминания, грусть, даже плач два дня. Например, день моего рождения, и день… день… — День смерти, — всё тем же ровным голосом заканчивает фразу Шерлок. И чуть поглаживает ладонь Джона. — Да. А в остальное время, не позволяй горю постоянно грызть и разъедать тебя! — Конечно, родной, — Холмс наклоняется и нежно целует Джона в губы, — я люблю тебя. Дыши. Ты, главное, дыши. — Не… не могу… — шепчет Ватсон и мечется по подушке. Сердце бьётся где-то в горле, — обними меня, любимый… Джон чувствует как постель прогибается под весом Шерлока, как тот приподнимает его и прижимает к своей груди. И Ватсон сразу успокаивается. Он чувствует как глубоко и ровно бьётся сердце детектива. Крепкое, здоровое сердце. В отличие от его собственного. Джон чувствует, как узкие, но сильные ладони друга и возлюбленного гладят его по спине, утешая и успокаивая. И страх уходит. Всем предстоит умереть, рано или поздно. И вот так, в тишине, на руках любви всей своей жизни, удаётся немногим. Ватсон успокаивается и расслабляется. Страха больше нет. Только безграничная нежность. И, может, чуть печали расставания. — Люблю тебя, — шепчет Джон, — люблю… люблю… Шерлок… — именно с этим именем на губах и в сердце он хочет уйти в вечность, — Шер…

***

Он приходит в себя от гула каких-то голосов. Вычленяет среди них знакомый баритон Майкрофта. Но всё ещё зыбко и непонятно, и Джон проваливается обратно в безбрежность и безвременье, с удивлением спрашивая себя: «я ещё жив?» Второй раз пробуждение уже более осознанное. Он снова на больничной кровати. В него воткнуто и втиснуто множество трубок и трубочек. Грудь болит, но это другая, непривычная боль. Не от умирающего сердца, а скорее от разреза после операции. Неужели ему нашли донора? Но ведь даже Майкрофт со всеми своими связями и возможностями говорил, что шансы крайне малы. Да и сам Джон знал, с его группой крови, резусом и ещё парой особенностей, что это почти невозможно. Даже если Холмс-старший и смог бы пододвинуть его в очереди на трансплантацию — бывший военный врач не сильно юного возраста никак не может рассчитывать на срочность, сколько перед ним более молодых и перспективных. — Доброе утро. Это Майкрофт. Сидит так же, как Шерлок в свой последний визит. Белый халат идёт обоим братьям просто идеально. — Где… где… — шепчет Джон. — Берегите силы, доктор, — тихо говорит мистер Британское Правительство. — Помните одно из ваших последних дел, о пересадке почек? Ватсон кивает. Жуть, а не дело. Самоубийство молоденькой девушки. Умница, красавица, ничто не предвещало. Но её матери требовалась пересадка почек, и любящая дочь покончила с собой, оставив записку с просьбой пересадить её органы маме. Но жертва оказалась напрасной, так как послание обнаружили уже после похорон девушки.* Как Шерлок тогда бушевал! При всех назвал мать дурой. Кипел, что только ослы после лоботомии не догадались бы. На блеяние несчастной женщины, что она никогда бы не позволила сделать эту операцию, прервал и заявил, что ее мертвому ребёнку всё равно уже было не помочь, а хотя бы мать жила бы. И заключил, что это можно было бы даже назвать доведением до самоубийства: слишком уж много мать причитала. — Он ввёл себе некое вещество, — ровным голосом вещал тем временем Майкрофт, — и оставил нотариально заверенное согласие на пересадку своего сердца вам. Не будь это сердце просто космически здоровым, оно остановилось бы в момент. — Как… как вы могли позволить ему?!! — Тише, Джон, — Майкрофт с силой прижал врача обратно к постели. — Шерлок сказал, что всё равно сделает это, буду я ему помогать или нет. Но если я не хочу повторения истории с почками, желательно мне за всем проследить. Ватсон уставился в потолок. Вот почему… вот почему он был так спокоен тогда. Он уже всё решил. — Он просил передать вам вот это, — Майкрофт развернул перед глазами Джона лист бумаги. Красивый, ровный, уверенный почерк Шерлока. «Помни про два года, Джон».

***

«Этого не может быть! — Джон раз за разом повторял эту фразу, как мысленно, так и вслух, глядя в больничный потолок. — Шерлок не мог убить себя и завещать мне своё сердце для пересадки. Это просто невозможно». Ватсон был врачом, и, конечно, был знаком с пятью стадиями принятия горя (чаще всего именно смерти близких или собственного страшного диагноза) доктора Элизабет Кюблер-Росс. И первым, естественно, было отрицание. Вот как у него сейчас: «Нет, этого не может быть!», «Это всё сон, и сейчас я проснусь!», «Только не снова, пожалуйста, я уже пережил это прежде!» Позже придёт (или уже пришла?) злость. «Что ты творишь, со мной Шерлок?!!», «Как у тебя совести хватило, снова уйти и оставить мне эту боль?!!», «Ты трус, Холмс! Это ты должен сейчас мучиться, а не я!» Третьей стадией будет торг. «Я сделаю всё что угодно, только пусть он будет жив!» Четвёртой — депрессия, когда Джон будет просто лежать в кровати и смотреть в потолок (опять же, как сейчас), и понимать, что не хочет от этой жизни больше ничего. И даже самой жизни, пожалуй, если в ней больше не будет ярких глаз Шерлока, его стремительной фигуры, его голоса. Его рук и его губ. Его нежности, такой редкой, и от того более ценной. Не будет их любви. За свою врачебную практику Ватсон достаточно насмотрелся, как люди проходят эти стадии. Это свойственно любой здоровой психике. Это её защитный механизм. Да, они идут не линейно друг за другом, их можно проживать в разных комбинациях и даже все одновременно (чему он живое доказательство сейчас), можно уходить из одной и возвращаться в неё снова, раз за разом, пока не достигнешь финальной точки — принятия. Последней, пятой стадии горя. Так должно быть. Нельзя позволить себе застрять в какой-либо другой. Этим и себя погубишь, и Шерлоку уже не поможешь. Как врач, Джон очень хорошо это понимал… но как человек… Он потёр пальцами виски. Нет, дело не только в стадии отрицания. Это просто невозможно физически. Когда ему только озвучили диагноз, оставшийся ему срок жизни и необходимость пересадки, он первым делом посмеялся, как хорошо, что его донором не сможет стать Холмс, а то с него станется. Джон очень хорошо помнил это, несмотря на некую спутанность сознания. То ли он ещё от наркоза не отошёл, то ли это лекарства так на него действуют. Мыслительный процесс давался с трудом, но эту ситуацию Ватсон точно прожил, а не придумал. У них с Шерли разные группы крови. Он сейчас не мог вспомнить, какая у детектива, но когда они попадали в передряги, Джон всегда сокрушался, что не сможет быть донором для друга. И тот точно не мог быть им для него! И резус… у Ватсона отрицательный, у Холмса — положительный. Это врач помнил точно. Вывод. Сердце Шерлока никаким образом не могло ему подойти. Джон на пару минут закрыл глаза, дав себе отдых, и принялся рассуждать дальше. Майкрофт. Он сказал «ввёл себе некое вещество». Не «покончил с собой» или как-то ещё в том же духе. И, хотя старший Холмс был тем ещё мастером по скрыванию эмоций, за годы общения Ватсон уже чуть наловчился их читать. Мистер Британское Правительство был жутко зол на младшего брата. Зол, но не убит горем. Может, Шерлок всё же нашёл подходящего донора, но за это ему пришлось ввязаться в какую-нибудь авантюру, как тогда, после прыжка с крыши? Уехать на неопределённый срок? Но к чему тогда нотариально заверенное согласие на пересадку сердца? Хотя… Майкрофт только сказал об этом документе, но не показал его. И записка… записка Холмса. «Помни про два года». Ни подписи, ни даты, ни прощания. Когда детектив стоял на крыше он сказал: «Прощай, Джон». Почему же сейчас только одна эта строчка? Не хотел повторяться? Не хватило времени? Нет… тут дело нечисто. Тут что-то не так. И единственный человек, который знает правду, — это Майкрофт. Ватсон твёрдо решил разговорить старшего Холмса, когда тот снова появится. Но брат Шерлока больше не приходил. Сколько Джон ни просил персонал больницы передать свою просьбу о встрече, те только улыбались, и даже ничего не обещали. Ухаживали за ним не хуже, чем за королём, тут нареканий не было, но разговоров о Майкрофте как не слышали. Чёрт! Тот прыжок с крыши. Джон видел всё своими глазами. Как Шерлок стоял на парапете. Как он отбросил телефон. Как шагнул в пустоту. Полёт и удар об асфальт. Врач собственной рукой щупал пульс, которого не было. И всё же, Холмс выжил. Так и не объяснив, как ему это удалось. Явился через два года и у них снова закрутилось, понеслось. Сначала Джон был слишком переполнен бешенством и обидой, чтобы спрашивать, а потом… как-то уже было не ко времени. Но это было фактом. Его возлюбленный остался жив, когда любой другой должен был умереть. Может, он способен выжить и без сердца? Ага. Которое не должно было подойти Ватсону. И всё же… что-то ведь бьётся у него в груди. Настал день, когда Джону вернули его мобильник и первым делом он набрал Шерлоку. Трубку предсказуемо не взяли, но вызов шёл. Вторым он позвонил Майкрофту. Результат аналогичный. Третий звонок был Грегори Лестрейду. Тут ему ответили. Ватсон обратился с просьбой прийти в больницу. Инспектор полиции не посмел отказать. И вот Джон смотрит на него, с той же точки, как смотрел на Шерлока, а затем на Майкрофта. Грегу белый халат совершенно не идёт. А может дело в том, что он мнётся и избегает смотреть на Ватсона. — Грегори, мне нужно поговорить с Майкрофтом. — Джон… — Я знаю, ты можешь его уговорить! Пожалуйста. Я должен знать, что с Шерлоком и где он. — Джон… — Я знаю, что он жив! Чувствую! Грег, я на другом конце Лондона ощутил, что у моего Холмса жар и примчался. Я знаю когда у него болит живот, и когда — голова. Когда он ел, а когда забыл и забил. Я знал бы, что его больше нет! Клянусь тебе, он… как в коме… Его почти нет в этом мире, но только почти. — Джон, есть вещи, в которые трудно поверить, невозможно сразу принять… — Гре-го-ри! Поставь себя на моё место! Представь: лежишь на больничной койке и узнаёшь, что в твоей груди бьётся сердце Майкрофта! Ватсон не пропустил, как Лестрейда передёрнуло. — Хорошо. Я поговорю с Маем. — Ты УГОВОРИШЬ своего Мая. Мне не нужны его тайны. Мне нужен только мой друг. Моя любовь. Моя жизнь. Мой Шерлок. Грег вздохнул. Прикрыл глаза. — Понимаю тебя как никто, Джон. Я поеду к Маю прямо сейчас. — Спасибо, — Ватсон откинулся на подушку, и, впервые после пробуждения от наркоза, расслабился, — Шерлок не написал «прощай». Он просил подождать. Как тогда. Но в этот раз я не буду просто ждать. Передай Майкрофту, что я готов помочь. Чего бы это не стоило. Джон медленно шёл по длинному серому коридору, то и дело вглядываясь в стеклянные двери от пола до потолка, по правую руку от него. Точнее, это были не двери в общепринятом смысле, а, скорее, куски стекла (наверняка суперпрочного), в обрамлении белых пластиковых рам. Стёкла были прозрачными, но внутри всё тонуло в белом мареве. Ватсон знал, что в этих комнатах-аквариумах находятся люди, и где-то среди них… да, где-то среди них и его Шерлок. Краем сознания врач понимал, что этого всего не может быть. Он только-только прооперирован, и ему даже сидеть ещё не разрешают, куда уж там бродить по таинственным коридорам, но Джон гнал эти мысли. Он не знал сколько у него времени, и собирался успеть найти Холмса, пока оно не истекло. Ватсон остановился около одной из дверей. Она ничем не отличалась от других, но Джон подошел к ней и просто остановился напротив, напряжённо вглядываясь в белый туман за ней. Он не смел звать, не смел хоть как-то обнаружить себя и разорвать царящую вокруг гнетущую тишину. Джон ждал, зная, что Шерлок почувствует биение своего сердца в груди Ватсона. И он не ошибся. Белое марево за стеклом постепенно рассеялось, и он увидел пол, выложенный плиткой, и белоснежный матрас прямо на этом полу. Но главное… Шерлока. Его Шерлока. Он был там, внутри. Стоял по ту сторону, положив предплечье правой руки на стекло и практически упираясь в него лбом. На Холмсе была белоснежная рубашка с коротким рукавом и белые же брюки. Он был жив! Он смотрел на Джона через непроницаемое стекло. Он БЫЛ, а значит, всё остальное — неважно. Джон часто задышал и коснулся ладонью стекла. Шерлок, по ту сторону, сделал то же самое и… оно пошло искорками (Ватсон даже услышал треск). Структура стекла изменилась, и врач, не колеблясь ни секунды, проскользнул внутрь. Холмсу пришлось отступить с его дороги. Джон обернулся, снова положил ладонь. Холодное прочное стекло. Ну и бог с ним. Ватсон обернулся к своему кудрявому сокровищу, шагнул вперёд и заключил его в объятия. — Шерлок… Скажи мне… ты… почему ты здесь? Что с тобой? Ты… ты же… — Все хорошо, Джон, — шёпот в самое ухо, — так нужно. По-другому было нельзя. Я не смог бы жить без тебя. Я бы не захотел. — Но где ты?! Что с тобой? Как мне помочь тебе, как спасти?! Холмс чуть отступил, взял Ватсона за запястье и повёл за собой вглубь этой комнаты. Им пришлось идти прямо через постель Шерлока. Он-то босиком, но Джон в уличной обуви. Врач хотел остановиться и разуться, но детектив покачал головой и потянул его дальше. То, что по ту сторону стекла терялось в темноте, оказалось продолжением комнаты. Но уже не залитым белым светом помещением, а тёмной, серой зоной. Посредине которой стояла кровать, почти такая же, на которой лежал сам Джон недавно. И тело на ней было утыкано множеством трубок и трубочек. Вокруг ритмично блестели огоньками различные приборы. И человек на постели был… тоже Шерлок. Точно такой же, как и тот, что держал его за руку. Джон не стал задавать вопросов, просто прижался к плечу своего спутника. Тот повернул голову и легонько поцеловал его в скулу. — Присядем, любимый мой. Присесть было некуда, разве что всё на тот же пол. Хорошо, что здесь он был покрыт не плиткой, а довольно приятным, видимо всё же белым, ковролином. Шерлок уселся по-турецки, а Джон расположился рядом, положив голову на плечо детектива. Холмс обнял его за талию, притягивая ближе и касаясь лёгким вздохом волос. — Брат не одобрит, но я тебе расскажу. Джон… и я, и Майкрофт — не обычные люди. Наш высокий интеллект не шутка природы, а результат целенаправленного эксперимента. Ты знаешь, люди издревле пытались улучшить самих себя… Так вот, наши с Маем родители — ученые, положившие на алтарь исследований самое дорогое: своих детей. И он и я подверглись определенным воздействиям ещё внутриутробно. Наши тела были изменены. И если у брата эти изменения коснулись только мозга, то со мной пошли дальше. Мой организм способен на то, что прежде называли фантастикой. — У тебя — очень сильная регенерация? — Умница, Джон, — Шерлок повернул голову, врач сделал то же самое, и их губы встретились в лёгком, нежном поцелуе. Затем детектив продолжил. — Нас изучали, изучали наши способности… как видишь, платой за ум оказалась недоразвитость в эмоциональной сфере, а ценой моей регенерации… но об этом позже. Когда я был вынужден спрыгнуть с крыши Бартса… я был уверен в успехе на восемьдесят шесть процентов. Моё сердце не билось девять с половиной минут, пока шло восстановление повреждений. Джон как мог крепко обнял Шерлока, но так, чтобы не сделать больно. — С твоим сердцем было сложнее. Мне нужно было полностью перестроить свой организм. Изменить состав белков крови, чтобы моя вторая положительная превратилась в твою третью отрицательную. Изменить само сердце, его размеры, чтобы оно подошло тебе идеально. Брат меня отговаривал, что риск не оправдан, что я не справлюсь, но я был… — Непреклонен, — Джон чувствовал, что по его щекам бегут слёзы. — Май назвал это иначе, — Холмс улыбнулся, — но, поняв, что меня не остановить, согласился помочь и всё проконтролировать. — Значит… твоё сердце и правда вырезали. — Да, Джон. Как оно тебе, кстати, не жмёт? Мы не ошиблись в расчётах? Ватсон качнулся и уткнулся лицом в плечо Холмса. — Идеально. Но как ты сам и что с тобой? — Сам же видишь, лежу на аппаратах, что за меня дышат, за меня качают кровь, и жду, пока мой организм восстановит прежний белковый состав крови и вырастит мне новое сердце. — А это возможно?! — Это похоже на то, что происходит у человеческого зародыша. Один из кровеносных сосудов постепенно утолщается, изменяет структуру, и ву-а-ля! — Создаёт важнейший орган, без которого нет ни страданий, ни восторгов любви. Шерлок тихо засмеялся: — Без него нет кровообращения, мой любимый доктор. Не стоит переоценивать насос. Джон вздохнул, решив не спорить. У них полярно разные взгляды на этот вопрос. И его сейчас волнует иное. — Но то зародыш! Это природой заложено! А ты? У тебя точно получится? Ватсон и Холмс посмотрели друг на друга. — Мы скоро это узнаем, Джон. Врач вздохнул, и поудобнее устроил голову на плече детектива. — Я не оставлю тебя одного. Останусь здесь. Столько, сколько понадобится. — Джон… — Моё-твоё сердце любит тебя ещё сильнее, чем прежде, хотя я полагал это невозможным. Я не вернусь без тебя. Просто не смогу там… один. Вот. Это не обсуждается. Шерлок кивнул. Чуть расслабился. — Хорошо. Я ведь тоже не стал ничего с тобой обсуждать. Решил всё сам. Так что… Спасибо, Джон.

***

— Вы велели сообщать о любых изменениях в состоянии пациента и ничего не предпринимать без вашего одобрения, — скороговоркой выдал врач. Майкрофт Холмс смотрел в лицо Джона Ватсона. Потом перевёл взгляд на свой телефон, где экран демонстрировал две подвижные, светящиеся синусоиды: зелёную и синюю. — Его ритмы мозга идентичны ритмам моего брата, — сказал Холмс, — глубочайшая кома. Как это случилось? — Ничто не предвещало, он просто… просто отключился. Прикажете применить… — Нет. Будить его не нужно. Обеспечить необходимым уходом и докладывать мне если что-то понадобится. — Конечно, но… Майкрофт обернулся к замершему в дверях Лестрейду. — Ну. Говори. Я же чувствую, тебе есть в чём меня упрекнуть. Но инспектор только покачал головой: — Не всё может объяснить твоя наука, Май. Не всё. __________________ *Историю про почки я не выдумала, а где-то прочла