На земле жесткой, как гранит

« - Мне жаль тебя, - продолжала змея. - Ты так слаб на этой Земле, жесткой, как гранит. В тот день, когда ты горько пожалеешь о своей покинутой планете, я сумею тебе помочь. Я могу... - Я прекрасно понял, - сказал Маленький принц. - Но почему ты все время говоришь загадками? - Я решаю все загадки, - сказала змея. И оба умолкли.» «Маленький принц», Антуан де Сент-Экзюпери.

Гарриет снится, что она скользит по земле, она не чувствует боли от камней и веток (она разбила колени, когда ее толкнул Джонатан), не чувствует голода (она беспокойно гладит свой впалый живот, пытаясь унять боль), она смотрит сквозь темноту леса и видит все, чует все, знает все. Гарриет просыпается и в первые несколько секунд темнота кладовки оглушает, ей кажется, что она плывет в темном ничто и вокруг ни звука, ни отблеска света. На спине, подмышками и на лбу выступает пот, к глазам подкатывают слезы, но через несколько секунд она слышит, как поскрипывает дом – где-то вздыхает половица, на кухне щелкает тарелка, вставшая на место. Кажется, она даже слышит, как ворочается Петуния в другой части дома. Темнота рассеивается, и она уже может различить хотя бы очертания стен и потолка, в ее норе мало вещей и каждую она знает, как себя. - Ночью я превращаюсь в змею, - шепчет она Джонатану утром, тот пытается толкнуть ее костлявым коленом, когда Петуния выходит из кухни на пару минут за почтой, - однажды я заползу тебе в комнату, обовьюсь вокруг твоей шеи и буду сжимать, пока ты не задохнешься. Она пугает его – он уже достаточно взрослый, чтобы понимать, что его мать не зря запирает ее в кладовке, не зря называет фриком и дьявольским отродьем. Однажды (демон в Гарриет никогда не дремлет и иногда она не может противиться) она нарисовала маркером у себя на плече перевернутый крест – кривые, размазанные линии вселили столько страха в Джонатана, что он еще три дня избегал ее, не толкал на лестнице, не пинался, не щипался, только с ненавистью и страхом смотрел своими бледными глазами в обрамлении белесых ресниц, словно маленькая тень своей матери. Петуния потом до язв натирала место с поблекшим крестом мылом и горячей водой, но Гарриет терпела, еле скрывая улыбку, настолько смешно было видеть кузена, напуганного обычными линиями. - Я знаю, как превратиться в птицу и выклевать тебе глаза,- шепчет она, увлекшись, и не замечает, что Петуния уже возвращается из прихожей,- я знаю, как превратить твою еду в личинки прямо у тебя в желудке! Она не замечает застывшей тетушки, но видит промелькнувший триумф в глазах Джонатана, когда та хватает с кухонной полки книгу, оставленную Гарриет вчера. Тетушка никогда не жалеет сил – она бьет с размаху прямо Гарриет по голове, к счастью не углом, а наотмашь, обложкой с вычеканенными золотыми буквами. - Ты не знаешь ничего, девчонка! - верещит тетя Петуния, и место удара горит от боли, - кроме этой книги ничто не даст тебе истинных знаний! Неблагодарная дрянь, такая же ненормальная, как и мать! Длинными жесткими пальцами одной руки она трясет ее за плечо все сильнее, а другой держит единственную вещь Гарриет, которая выглядит хоть сколько-то новой. Библию ей дал пастор их прихода, не зная, что она станет главным орудием в борьбе Петунии с дьявольским семенем, демоническим сорняком, тихой сиротой, которую он жалел, но недостаточно сильно, чтобы вмешаться в ее жизнь. - Если я еще хотя бы раз услышу из твоих уст хотя бы одно слово о «превращениях» и других искусствах от дьявола, - шипит тетя и Гарриет кажется, что ее кости вот-вот треснут под давлением жестокой теткиной руки, - будешь сидеть в кладовке до второго пришествия, маленькая дрянь! Она тащит ее в кладовку, толкает, распахнув дверь, и разбитыми коленями девочка падает на деревянный пол. Книгу Петуния бросает на кровать – Гарриет знает, насколько велико искушение бросить ею в «маленькую дрянь», но уважение перед святым писанием побеждает, и книга падает на кровать. Хлопает дверь, кладовка вся скрипит, и белеющие стены смотрят на нее сочувственно, на ее бледное лицо, словно светящееся в темноте. Пол пахнет моющим средством и старым деревом. У нее горит кожа головы там, куда пришелся удар, болит плечо, на котором остались следы – темно-синие отпечатки пальцев, место преступления, которое никто не расследует. Гарриет знает, что с детьми нельзя обращаться так, как обращаются с ней, у них был специальный урок, где женщина в красивом темно-сером костюме говорила, что дети тоже имеют права. Право быть защищенным, и любимым, право есть и пить, ходить в туалет, когда захочется (она уверена, что где-то там и это подразумевается), право читать другие книги, кроме черного тома с золотым тиснением святости. Но Гарриет не ребенок (змеи в саду дома на Хантинг Гейт никогда не шипят, они бормочут, рассказывают, ругаются, они говорят на ее языке). Гарриет змея, спрятавшаяся в листве, и однажды, когда они не будут смотреть в ее сторону, лишь на секунду она высунет гладкую голову из зелени и веток, вцепится в первое же горло, впрыснет яд тому из них, кто будет ближе – будь это Петуния, Джонатан или дядя Калеб. Она знает, потому что она - это плод познания, она змей, и птица, и камень, и дерево, она гораздо больше, чем этот гадкий дом, в котором никто никогда не любил ее и не полюбит, чем весь этот гадкий городок, где никто не проявил к ней и капли сострадания (миссис Фиг, думает Гарриет, ведь миссис Фигг добра к ней, но разве ей не плевать на синяки и на то, как вздрагивает от холода Гарриет в своих жалких обносках в плохую погоду). Это не ее вина, что она рождена с глазами змеи и волосами ворона, что ее алкоголик отец убил ее мать, и оставил ей этот шрам, который не скрыть ничем, она не виновата, что он не мог хотя бы забрать ее за собой, когда разбился на машине, уезжая от мертвой жены и раненой годовалой дочери. Единственная вина, лежащая на плечах Гарриет – то, что она родилась, но даже это не было ее выбором. Гарриет не плачет, она тихо-тихо лежит в темноте и представляет, что она – это змей в ветвях, и однажды, когда они не будут смотреть в ее сторону…