На Морзе

      Прикрытые веки, немое осуждение в глазах, поза альфы и полная заебанность на лице, — так бы я описала представшего перед нами вальяжного деда. Если Дима прав и я выгляжу также по-томному прекрасно, то мне остается только порадоваться, чего, увы, я не могу сделать в данный момент, даже при огромном желании.       Да, книгу написал не тот Аронский, который сейчас, наверное, проверяет ещё одну огромную кипу тетрадей на солнечно-морской кафедре лингвистики. Но радует ли меня факт, что этим родственником оказался его отец? Нет. Прежде всего потому, что его юродивый сын мне об этом ничего не сказал. — Первый курс? — устало спросил автор книги, подходя к нам ближе.       Голос у него гипнотический, бархатный, такой спокойный и размеренный, без эмоциональных изысков.       В сознание удалось не сразу включиться. Сначала не поняла, о каком первом курсе он спрашивает, а потом мой подсыхающий мозг всё же отвис и я ответила: — Нет, — подняла мокрые глаза и направила их смотреть куда-то в сторону. Получилось более удручённо. — Мы с другой кафедры, даже с другого… — Мы с астрономического, — не дала договорить Катька и с размаху положила чугунную руку мне на плечо. — Решили вот посмотреть на жизнь другой кафедры, да и моей подруге очень нравится криптография, — закончила Катька на выдохе, пока я пилила её непонимающим взглядом. — Правда? — он перевел заинтересованный взгляд с Васильевой на меня, от чего стало ещё хуже. — Все хорошо?       Боже, он такой заботливый, ну прямо как… — Не подпишите? — пропищала я и всунула А.А. его же книгу, в спешке пытаясь достать из рюкзака ручку.       Да-а, такая просьба для него что-то новое, наверное. И мне даже стыдно, что потребность в автографе оправдывает моё нежелание объяснять такое резкое погружение в печаль. — Вам, я вижу, уже её кто-то подписал, — довольно протянул Аронский и с улыбкой попытался прочесть. — Уже расшифровали?       Я дождалась заветной исполинской росписи на четверть страницы и мягко вытащила произведение из рук автора, поднося развернутую книгу к стенду, защищенному стеклом. — «До встречи в пятницу»? — с удивлением прочитала Катька в отражении стекла. — Ваш молодой человек?       Хах, молодой? — Не совсем, — отрешенно и с улыбкой своим мыслям произнесла я, и только потом до бренной головы дошло, что ответ пришёлся не на ту часть вопроса. — В смысле, нет.       Допроса мне теперь точно не избежать. Отмотать бы время назад, на секунд тридцать. Или на час. А ещё лучше на две недели, когда согласилась на занятия расшифровки с Аронским. С тем Аронским, который мудак. — Значит, вам нравится компьютерный код? — с легкой улыбкой спросила моя новая икона криптографии, а меня такой интерес смутил, из-за чего следующий ответ прозвучал ещё более неуверенно. — Да, но я с ним плохо знакома, училась только по книгам. На самом деле, практика бы не помешала, но мой «негласный репетитор», — кинула короткий взгляд на скучающую Катьку, успевшую за время нашего с Аронским разговора отойти к стенду с уже знакомой мне «Энигмой», — не спешит посвящать в азы современной криптографии. — Это он вам книгу с шифром подарил? — я отрицательно закивала и приняла отданное в руки произведение. — Я сама её приобрела. Он мне только подписал.       А.А. задумчиво отворачивается к стенду, а после продолжает, на сей раз с «чистого листа». — Ваше стремление заниматься изучением такой специфической науки весьма похвально, госпожа Вайсман, — чёрт как же сексуально звучит. — Да что уж там, не все студенты-криптологи изъявляют желание учиться шифрованию, а вы и вовсе, дорогая моя, с другой кафедры!       Если Аронский всё-таки умрёт от чумной порчи Катьки — я закадрю его батю.  — Я такой подход безмерно поощряю и согласен вам даже немного помочь, — он отвёл меня чуть подальше и продолжил уже менее шумно и воодушевлённо, — нам, конечно, запрещается приводить на занятия посторонних людей, но, думаю, ничего не случится, если я приглашу такую милую молодую особу к себе на пару лекций, — я слегка опешила: то ли от невероятно уникального предложения, то ли от спустившихся мне на плечи тёплых ладоней.       Видно, у них это семейное. Я про безвозмездную помощь, если что. — Что скажете? — Потрясающе, — сдержанно прохрипела я, сгибая за спиной дрожащие пальцы. — Когда мне прийти? И у вас точно не будет проблем из-за меня? Как мне, кстати, обращаться к…       Я бы так и продолжила задавать вопросы, если бы господин А.А. меня не остановил: — Тише-тише. По порядку, — одновременно с его изящным и немного насмешливым «по порядку» к нам в разговор вклинилась обратно заблудшая душа Катьки, — студенты обычно меня называют по фамилии, так как на кафедре есть другой преподаватель с именем Анатолий Аркадьевич, — я кивнула, в мыслях пытаясь придумать более подходящее обращение для внутреннего диалога. — Появляться на всех моих лекциях, не будучи студентом-криптографом, строго запрещено, но я вас лично пригласил посетить несколько занятий, поэтому не стоит переживать на этот счёт. И, последнее, — выглядел он так, будто усердно перебирает поток моих вопросов у себя в голове, раздумывая над той малой частью, на которую он ещё не ответил, — в расписании нашей кафедры указано, какие дисциплины я веду. Там же указан курс, группа и время. Выбирайте на свой вкус, тут уж я не вправе решать за вас, — я улыбнулась и поблагодарила автора книги за удовлетворение моего желания помучить вопросами. — Надеюсь, до скорого времени, госпожа Вайсман, — он учтиво и слегка лениво кивнул головой на прощание, а после скрылся за дверями одной из здешних аудиторий. — До свидания, — обомлевше произнесла я.       Боже, какой же прекрасный сюр. Мне всё ещё сложно поверить в существование целого аквариума криптологов: я стою на потрескавшемся кафеле, по которому раньше ходили Хеллман, Диффи, Ландау, у меня есть возможность пообщаться с любым студентом-радистом. И, как завершающий бонус — в моём арсенале приглашение на пару по криптографии от самого Аронского! Неужели таки удалось очистить карму от всех мелких грешков, совершенных в предыдущих жизнях? Вау, просто вау. Обидно только, что все эмоции, которые я могу из себя выжать, — это сухая усмешка и тяжелый выдох, вызванный неподавляемой ненавистью к Аронскому младшему.       Датчики движений покорно выждали официальных шестьдесят секунд и лишили нас, пускай и тусклого, но света ровно на шестьдесят первой. И именно в этот момент ожила Катька, которая так же, как и я, стояла и молча подпирала спиной стену. — Идём? — Зачем ты ему сказала, что мы с астрономического? — я скорее была в недоумении, чем в гневе. — А ты не поняла?       Встречный вопрос застал меня врасплох, что моментально отразилось на лице и дало зелёный свет Катьке. — Если бы у тебя были хорошие отношения с отцом — ты бы стала скрывать автора книги? Вряд ли, очень даже вряд ли, — заговорчески начала Катька объяснять всё на пальцах. — Алиса, они даже вскользь друг друга не упоминают, представь, как повернулась бы ситуация, узнай бы твой новый криптографический гуру, что ты девочка с лингвистики. Ты же видела, он совсем не дурак: сложил бы работу сына и твоё неожиданное пришествие, как дважды два, и ничего ласкового ты бы от этого деда не услышала. Если действительно хочешь докопаться до правды, а заодно и помочь этим родичам-сычам по крови — бога ради, Вайсман, выключай нахуй свою прямолинейность и смотри шире. — Ну, знаешь, — нажимая на кнопку вызова лифта, на обиженном полувздохе произношу я, — у меня нет привычки врать незнакомым людям. Особенно опираясь на бредовые конспирологические теории.       Но где-то внутри слова Катьки становятся будто последним кусочком пазла сложившейся картины. — Не находишь, что принципиально не иметь никаких тайн и с таким энтузиазмом лезть в чужие — не самая лучшая жизненная стратегия? — Ну конечно, — фыркнула я, скрестив руки на груди. — Жаль, что «ложь во благо» звучит благородно до тех пор, пока ты не вставляешь в эту конструкцию слово «своё», — продолжаю свою моральную мантру я уже в пустом лифте, прислонившись спиной к зеркалу. — Катя, ничего хорошего из этого не выйдет, не надо было ему врать. — Ну вот при следующей встрече и проверь: скажешь, что на самом деле твоя подруга дегенерат и учится на астрономическом одна, а ты со славной кафедры лингвистики,  — насмешливо выдохнула подруга, ментально чувствуя моё поражение. — Посмотрим, как он отреагирует на такое неожиданное признание. — Вот уж действительно дегенерат, — пробормотала я на выходе из лифта.       В этических вопросах правда стоит доверять больше Катьке, чем себе. А то негоже от своих слов отказываться: кто ей советовал переквалифицироваться на эпического психолога? Правильно, я.       За то недолгое время, что мы провели в тёмной академии, солнце успело подняться ещё выше, окрашивая небо в тот противный голубой цвет, который всей душой неприятен не только мне. Просто самый уебанский оттенок, в облачном небе есть и свои плюсы, если так посмотреть.       Мы так и не продолжили диалог, выйдя из лифта. В вязкой тишине дошли обратно до центрального корпуса, будто и вовсе друг друга не знаем. Даже в разные стороны смотрели, вот до такой степени ощущалось все неловко. Но тема саднит, как не затянувшаяся рана, как незакрытый гештальт, и приходится направлять эту неиспользованную энергию в другие, более бездушные вопросы. — Решила не возвращать книгу обратно в магазин? — кивнула на изрисованную рукопись Катька. Видно, моё понурое ебало, уставившееся в неровную гравиевую дорожку под ногами кого угодно на разговор выведет. — Да, — обыденным тоном ответила я, продолжая, — оставлю себе.       У нас много тем, нуждающихся в пояснении: отношения подруги с преподом по французскому, её разговор с батей, встреча с отцом Аронского и мой неожиданный интерес к персоне последнего, но зацепиться за одну из них настолько же сложно, насколько непризнанному драматургу начать писать первую страницу своей первой книги.       Молчание становилось настолько гнетущим, что терпение иссякало прямо в воздухе. Краешками уходящего самообладания зацепилась за первый пришедший в голову вопрос, как за сброшенный на воду спасательный круг. — Чем вы занимаетесь целыми днями? — Алиса! — Мне в голову кроме секса вообще ничего не приходит! — выпалила я, массируя виски. — Я не шучу, вы же как будто из двух разных временных эпох. — Боже мой, хватит, — устало прорычала Катя, но мой поток сознания уже не остановить. — Я не поверю, что вы весь день смотрите девчачьи сериалы или читаете вслух «Собор Парижской Богоматери». Кого-то такое времяпрепровождение определённо заебет спустя часа два процесса. — Давай просто закроем эту тему, — сдержанно и на удивление вкрадчиво произнесла Катя. — Ах, ну да.       Я тяжело взвыла, буквально и метафорически взяв себя в руки. Ну, что ж, Алиса, ты хотя бы попыталась. Глупо ожидать чистого откровения после вполне доходчивого и категоричного «мне нельзя никому рассказывать о своей личной жизни». Когда я настроилась на ещё одну попытку, на сей раз вооружившись более безобидной темой, слух уловил протяжный и нервный выдох, принадлежащий Катьке. — Мы обычно в бильярд играем…       Серьёзно? — Не знала, что ты умеешь, — вышло более фальшиво, чем я представляла. — И кто обычно побеждает? — По-разному, — пожала плечами подруга, уставившись перед собой. — Чаще, наверное, он. — Вы просто так играете или… — Так, всё, — перебила меня Васильева и откатила наш разговор к истокам. — Может, сходим, поедим? Я ещё после репетиции хотела предложить, но ты так торопилась. — Да, пожалуй, стоит зайти хотя бы на кофе.       Бесконечно долгое утро. Мне всё ещё не верится, что прошло всего пять часов с последней пары Аронского и того миражного диалога на восьмом этаже. Я пережила слишком много событий за такой малый промежуток времени, а ведь ещё даже не вечер. — Заодно и расскажешь про свои тёрки с Аронским.       И меня не миновала эта участь. Чёрт.

***

      Беседа с Катей после встречи СДА (аббревиатура расшифровывается как «Сасный дед Аронский», что придумала Катька в одной из береговых кафешек за обедом) и безароновский четверг помогли мне прийти в себя и отнестись к вскрывшейся правде более благосклонно. Больше не было того всепоглощающего гнева, обиды и ненависти, а на место неконтролируемых эмоций пришла всехолодная рациональность. Я понимаю Аронского, потому что скоро окажусь на его месте в своих отношениях с Агатой. Как аккуратно расспросить Эдипа на минималках об отце я ещё не придумала, но времени для такого нехитрого дела ещё уйма. — Укладка у меня сегодня просто пиздатая, — саркастично подметила я. Алиса из прошлого, ты проебалась. Вернула обратно за ухо упавшую на лицо прядь и продолжила пилить взглядом несчастный план занятий.       Катя, всё это время стоявшая поодаль с магазинным сэндвичем в руках, прыснула в кулак. Или чуть не подавилась, но выяснять подробности как-то не хочется.       В расписании долгожданной пятницы стояли всего три пары: Плисецкой и две последние Заречной. Какое везение — первый иностранный, но сегодня под руководством второго препода по английскому. Будет забавно, если я сейчас проштудирую расписание занятий и окажется, что у господина А.А. в пятницу пар вообще нет. Но моя привычка ставить всё на самый худший вариант в который раз подводит. «Практика английского языка» у первого курса и «Формальные модели в лингвистике» у… блять, именно в этот момент левый глаз заволокло чем-то чёрным, предположительно, ебаными волосами. —  Ты похожа на ретро-эмо. Так сказать, «верните мне мой 1957», — Катя доела внеплановый обед и принялась рыться в сумке. — Вот, держи.       А после долгого поиска выудила из кармашка сумки милую, но потрёпанную заколку. Красная, в блёстках, похожа на модную звезду Давида, но с привкусом Октябрьской революции. Грех её надеть, но и грех её не взять. — Вернешь после пар. — Тогда забирай обратно, — чёрт, а ведь почти впутала её в свои патлы. — Почему? — Я не пойду на третью пару. У нас сейчас с господином Аронским внеплановые занятия криптографии, — интересно, можно ли это считать ложью? Я ведь и сама не знаю, чем мы заниматься будем. — Смогу отдать обратно только в понедельник.       Когда Катя с прищуром смотрит на меня и довольно улыбается — я начинаю понимать, почему люди решаются на вранье. — Занятия криптографией, значит? — Обещаю потом отчитаться. — Тогда до понедельника, — хитрым голосом выдавливает Васильева и вкладывает мне обратно в ладонь символ гламурного коммунизма. — До понедельника, — устало пищу я и сваливаю в страхе предшествующих вопросов.       Вторая пара только что закончилась, значит, он уже должен сычевать у себя на кафедре. Конечно, при условии, что не забыл о своём романтическом «до встречи в пятницу» и не ушёл домой со спокойствием на душе. Обидно будет. Видит бог, пару Заречной я пропускаю не по своей воле — надо таки убедиться в существовании господина А.А. в тесных стенах университета на время третьей пары.       И снова на злачной кафедре лингвистики никого нет. Не знаю, радует такой занимательный факт или нет. С одной стороны — никто не пилит раздражённым взглядом, невербально приказывая выйти из тайного пантеона богов. А с другой — словосочетание «никого нет» подразумевает, что ебаного Аронского, в том числе, «нет».       Я пристроилась у окна, рядом со столом вышеупомянутого сыча, открывая книгу по шифрам. Решила всё-таки попытаться разобрать хотя бы малую часть информации, которую батя Аронского ведает миру криптологов. Только сейчас заметила, что он рядом со своей метровой подписью и номер оставил. Довольно-таки заботливо, даже в его духе.       Чистое, освещенное голубое небо, свежий морской воздух, крик солнечных чаек, легкий ветер, развевающий шторы прямо в комнате. Моя падкость на эстетику дает о себе знать — хочется закрыть книгу и просто смотреть в окно. Вместо этого я надеваю наушники и откладываю невыносимое чтение, заменяя его анализом ошибок в расшифровке кода.       Развевающая от ветра тюль гладко касается моей щеки и улетает обратно в открытое окно. Мне хочется просто выйти на безлюдную улицу и подождать Аронского там, но, будто считывая моё нетерпение, господин А.А. появляется спустя пять секунд пришедшей мысли. С меня ласково вытаскивают один наушник и, чуть склонившись, спрашивают: — Ты почему не на паре? — и аккуратно хватают за локоть, движущийся кое-кому в грудь со страху. — Я думала, вы уйдёте после второй, — стянула второй наушник, через плечо, украдкой посмотрев на нарушителя своего покоя.       Не хочу отходить от окна, да и смотреть в лицо Аронскому включительно. Сам господин А.А. удобно расположился у себя в кресле за рабочим столом и, достав что-то бумажное, судя по звукам, принялся это «что-то» читать. — Нет. Не ушёл бы, — по ароматному запаху кофе не сложно догадаться, в каком месте он протирал штаны. — Я знаю, что у тебя сегодня три семинара, поэтому возвращайся обратно к Наталье Викторовне. Мне не сложно подождать, а у тебя и так приличное количество пропусков по первому иностранному.       У Заречной есть имя? — Она н-ки в начале пары выставляет, так что сейчас в возвращении нет смысла, — спиной предчувствуя гневную тираду а-ля «какая же ты блядь безответственная», поспешила перевести тему. — Покажете, по какому принципу вы шифр Виженера составляли? — я потянулась к краю коричневой шторы, которую ветром вынесло в окно.       Послышался скрип стула и через секунду Аронский теснился у меня под боком, если вообще не за спиной. — Хорошо, — он подтянул к себе листочек с таблицей Виженера и продолжил. — Для начала я заполнил таблицу в алфавитном порядке. — Непроизвольно? — В алфавитном, Вайсман, — с легким раздражением прошипел он мне на ухо. — Ключ ROT0, если так понятней, — какая агрессия, уже и переспросить нельзя. — После этого придумал ключ и сообщение, которое хотел зашифровать. Допустим, сегодня сообщение звучит как «нельзя прогуливать первый иностранный», — я тяжело вздохнула и ещё сильнее сжала пальцами холодный подоконник. — Затем, записываешь каждую букву ключа над сообщением: над «н» будет «у», над «е» — «л», а над «л» — мягкий знак, — он полностью прописал над сообщением каждую букву слова «ультрамарин» и снова обратился ко мне. — Ключом может быть что угодно и сам ключ может быть любого размера. Тут особых ограничений нет, главное — охватить всё сообщение, — я кивнула, переводя взгляд с ехидного «нельзя прогуливать первый иностранный» на голубую полосу моря вдали. — Дальше используешь составленную таблицу — по горизонтали у тебя должны быть буквы из сообщения, а по вертикали — из ключа, — он обвёл левую «н» и верхнюю «у», смотря, в какой точке они встретятся.       Такой оказалась буква «б». Не знаю, можно ли это считать везением, но я поняла. Аронский всё-таки умеет доходчиво объяснять суть вопроса, когда захочет. Единственное — такой тесный контакт немного напрягает и было бы весьма прекрасно, отойди бы он на два шага назад. Наверное, игнорирование личного пространства для людей с его квартала вполне нормально, не даром же существует столько стереотипов об итальянской фамильярности. — Давай дальше сама, — он наконец отошёл. Отдал письменную ручку и, видимо, сел обратно за рабочее место.       Чёрт, я ведь только настроилась на воровство его бумажника в воспитательных целях. — Готово, — бодро обратилась я к своему наставнику, но тот даже на меня не посмотрел: смертной скукой во взгляде пилил экран телефона, то и дело тяжело моргая. Вот это я понимаю заинтересованность в деле. — Знаешь, как декодировать? — Под каждой зашифрованной буквой сообщения написать по одной букве из ключа и смотреть, какая буква из левой колонки соответствует первой букве в шифре? — Молодец, теперь расшифровывай, — знала бы, что декодировать тоже придётся мне — даже пальцем не пошевелила бы. — Алиса?       Я вопросительно оглянулась. — Можно задать личный вопрос? — Можно.  — Ты верующий человек? — Не переживайте, свои шифры я всегда проверяю, — с неприкрытым раздражением прозвучало. — Я не о криптографии, — так-так-так, а это уже интересно. — Ты чтишь еврейские заповеди? — А по мне не видно? — я с улыбкой обернулась и впервые за сегодня заглянула в лицо Аронскому. — Я и в бога-то не верю, а тут ещё сознательно себя в какие-то неоправданные рамки ставить ради существа, которого может и не быть, — и тут до меня дошло, что я сейчас, возможно, задеваю религиозные чувства мсье Булыги. — А вы? Соблюдаете какие-нибудь мицвы? — надо было раньше такой уточняющий вопрос задать, Вайсман, блять. — Нет, — лениво открестился Аронский, намереваясь встать со стула. — Разве что из уважения.       А ты немного лицемер, Александр Анатольевич. Но я поступаю ровным счётом так же, поэтому ход его мыслей мне нравится. — А с чего такой вопрос тогда? — В заповедях написано, что нам нельзя посещать церкви и другие религиозные сообщества…       Вау, он меня сразу венчать везёт? — Поэтому, перед тем, как пригласить, мне было важно узнать, что ты не против, — он загадочно усмехнулся, закидывая чёрный плащ на плечо.       Несмотря на то, что вопросы о религии — признак плохого тона, Аронский сейчас поступает мега вежливо и учтиво. Мне теперь даже неловко обижаться на него за сокрытие тайны о бате. Таки самый очаровательный грешник из всего моего окружения, надо бы это иронически обыграть. — Я не против, — я закончила с шифрами и наконец повернулась спиной к морским видам и любознательным чайкам, парящим на уровне седьмого этажа.       Аронский вежливо дождался, когда я выпорхну из кабинета кафедры и отправился к лифту следом за мной.

***

      Итак, пора подключать дедукцию. Куда он меня везёт? Мы сели на восьмой трамвай, на университетской остановке. Никогда раньше на нём не каталась, потому что восьмерка не заезжает в локации моего привычного места обитания. Знаю, что трамвай едет через Итальянский квартал, но мы, похоже, отправляемся далеко не в вольер любителей пас-сты и хорошего крас-сного вина. Честно говоря, из всех классных церквей я ошивалась только в двух — и обе находятся в центре города, а не хуеву тучу миль от него, куда мы, собственно, и отправляемся. — Я заплачу, — Аронский аккуратно опустил ладонь мне на плечо и под звонок отбывающего трамвая направился к засыпающему кондуктору.       Надеюсь, он проверяет карманы перед стиркой. Меня теперь почему-то сильно беспокоит судьба тех возвращенных за кофе купюр. — Куда мы едем? — вымученный насилу вопрос всё же слетел с губ, когда господин А.А. возвратился в мою скудную компанию. — Скоро узнаешь, — ответ получился ожидаемо коротким и малоинформативным.       Людей в транспорте много, но свободного места хватает. Я пристроилась у окна, облокотившись всем телом на вертикальный поручень, а Аронский рядом, предпочтя верхние. Нужно максимально естественно начать разговор про его негласно хуевые отношения с батей, пока трамвай не доехал до места «хы». Да, но как? — В следующий раз предупреждай, когда незаметно возвращаешь деньги, — насмешливо произнёс Аронский, отняв у меня последнюю возможность задать тему беседы.       Забавно, что мы оба вспомнили прошедшие выходные и мою ювелирную работу на выходе из кафе. — Когда буду красть — тоже предупреждать? — Было бы неплохо, — улыбнулся мне Аронский. — Но с таким развитым навыком странно возвращать деньги, а не, наоборот, воровать их. — Вернуть деньги проще, чем стащить, — мудрым совиным голосом изрекла я, возвращаясь к созерцанию проплывающих за окном видам города.       Про себя прыснула, увидев, как он перекладывает телефон из кармана плаща в карман штанов. — Какие языки вы ещё знаете, кроме английского? — пора и ему выкладывать о себе часть личной информации. — Всего тринадцать. Но на отлично — немецкий, французский, итальянский и иврит, — ого, ну прямо набор «Четыре бутылки Бароло на халяву».       Самое обидное, что если бы я попросила Катьку выучить иврит (что вдвое сложнее азбуки Морзе) для секретного общения на парах, то ничего бы ровным счётом не изменилось. Просто фраза «я за высококачественный арийский секс» звучала бы более богохульно. — Сложно столькими языками владеть? — искренне поинтересовалась я, припав щекой к холодному поручню. — Чем больше иностранных языков знаешь, тем проще выучить новые, — пожал плечами мой собеседник. — Все языки относятся к какой-то языковой семье. Например, если хочешь владеть немецким, то с ним можно начать учить английский, так как оба языка принадлежат к германской языковой семье. Итальянский, испанский и французский — это романские языки, а германская и романская семья относятся к иерархии побольше — к индоевропейской группе языков. — Где-то я уже слышала об этом… — У меня на паре по исторической лингвистике, — негодующе пробубнил Аронский. — Раньше я думал, что ты не появляешься на моих занятиях, потому что у тебя проблемы с английским, но теперь я даже не знаю, что и думать, Алиса.       Мне так неловко об этом рассказывать ему. — Может, поделишься? — Это ещё с первого курса. — А что было на первом курсе? — прищурился и склонил голову набок, видимо, пытаясь вспомнить своими силами. — Боже, я первые две недели свято верила, что ваша фамилия пишется не «Аронский», а «Вронский». И меня никто, включая вас, не поправлял, — я стыдливо закрыла лицо руками. — Вот после такого действительно хочется под землю провалиться.       А это даже не весь список моего ебланства на парах первого иностранного. Про всё вспомнить мне духу не хватит. — После этого всё и пошло по накатанной, как снежный ком. Сначала было стыдно за неправильное произношение фамилии, потом — за накопившееся число пропусков. И чем их больше, тем сложнее затащить себя на пару.       Какая я тупая, он же рофлил надо мной две недели, называя Карениной. Спасибо хотя бы Катьке, что в один из прекраснейших дней она не выдержала и таки пролила свет на правильное написание фамилии препода. — Это было мило, — снисходительно отвёл взгляд господин А (В)ронский. — Не думал, что тебя волнует. — У меня вообще ощущение, что я вам неприятна, — еле слышно прокряхтела себе под нос. — Тебе кажется.       Двери трамвая вновь отворились и толпа людей хлынула через них в итак переполненный транспорт. Скоро Итальянский квартал, там половина людей и выйдет. Нужно просто потерпеть. С неимоверной силой вжали в грязное окно, но спасительная рука Аронского настигла меня даже в таком неимоверно неудобном положении. Вежливо подтянул к себе, аккуратно сжимая запястье там, где заканчивается манжета рубашки. — Нам выходить на конечной, — он склонился надо мной, скулой задел заколку для волос и через секунду разжал пальцы.       Ох, как неожиданно стало жарко. Я поправила зачётную звездчатую заколку и отвела взгляд к окну, возле которого стояла ещё минуту назад. Конечно, операцию по застегиванию лифана в лифте это не перебьет, но чувства схожие. У меня, на самом деле, много вопросов к мсье Александру. Это я переоцениваю значимость таких горячих ситуаций или Аронский считает их вполне обыденными? После его рассказа о том, что Заречной он тоже лифчик застёгивал — думаю, проблема во мне.       Из-за вавилонского столпотворения в трамвае даже как-то забыла, на какой ноте мы закончили. А вот мсье А.А. не забыл. Его холодные пальцы вновь зашевелились на тыльной стороне ладони, на сей раз более осознанно. Короткий, два длинных, три длинных, короткий, длинный, три длинных. Я бы с радостью заглянула ему сейчас в лицо, но заполненное доверху людьми пространство к такому повороту событий уж никак не располагает. Длинный, длинный-короткий, два длинных, короткий-длинный. Он даже не забывает о тире в коде Морзе, меня это настолько впечатляет, что я еле сдерживаю протяжные вздохи. Длинный-длинный, короткий, длинный-короткий. Указательным пальцем он передает длинные сигналы, а большим — короткие, чтобы я не запуталась.       Когда Аронский заканчивает — отходит назад, настолько, насколько ему позволяют другие пассажиры транспорта. Я еле улыбаюсь и смущенно опускаю взгляд к чёрным туфлям.       «Вообще-то ты мне очень приятна».