На Морзе

      Когда трамвай, немного покачиваясь, начал подниматься вверх по склону — бездушный голос диспетчера оповестил пассажиров о конечной. Предыдущая остановка была прямо у подножья холма и до следующей ехать где-то минут пятнадцать. Мы проехали, наверное, семь: за ходом времени я не слежу с того момента, как попала в увлекательную компанию Аронского.       В транспорте за весьма короткий срок оказалось настолько безлюдно и тихо, что язык еле поворачивался назвать его «общественным». Те четыре человека, ехавшие с нами до конечной, мою потребность в спокойствии полностью разделяли и так же молчаливо наблюдали за видами из окна. Аронский сначала заботливо расспрашивал о раненном колене, но где-то на середине истории телефон моего спутника своевременно зазвонил, и Аронский, извинившись, нехотя ответил на вызов.       Вдоль трамвайной дороги были аккуратно высажены тёмно-зелёные кипарисы, а сама дорога ещё в Итальянском квартале превратилась из ровной бетонной в старокаменную. С одной стороны — вьющиеся салатовые виноградные лозы и чистая, белая стена, разделяющая дорогу и маленький лес (который скорее возвышался над стеной, нежели был ею закрыт). С другой — вид на прибрежную часть города сквозь серые перила у обрыва. — Нам… туда? — я припала к окну и ткнула пальцем в охуенно-огромный шпиль с крестом на конце.       Он как раз по телефону закончил разговаривать, грех не доебать его вопросами. — Да, — внимание Аронского в большей степени поглотили те самые кипарисы, но ответ на свой вопрос я всё же получила. — Наивысшая точка Итальянского квартала, да и вообще всего города. Благодаря этому месту, кстати, первый и появился.       А их тут много. Ну, этих кипарисов. Видно, недавно запущенная программа по озеленению города оказалась весьма эффективной и фотосинтезирующих бедолаг таки отдали на размножение. Господи, даже у ебаного кипариса есть секс, а ты продолжай пугливо мяться в компании парней, Вайсман.       Хоть трамвайные рельсы шли дальше, за церковь, к поворотному кругу — конечной оказалась маленькая каменная площадка перед храмом, рядом с тематической религиозной кофейней, заменяющей остановку и кафе одновременно. — Позволь, — Аронский учтиво протянул мне руку на выходе из трамвая и я смущенно её приняла.       Интересно, если мы наткнёмся на лужу — он накроет её своим плащом или ляжет в неё сам? Ну ты и мразь двуличная, конечно, самой ведь нравятся галантные парни.       Тут довольно-таки мило. Пиздецки жарко из-за отвесных лучей палящего солнца, отсутствия каких-либо деревьев, кроме кипарисов, и пустой каменной площади перед церковью. Тень здесь даже сильно постаравшись не найдёшь, в общем. Но несмотря на все недостатки — все ещё мило. Кроме нас на освященной площади никого не было. Из звуков — шелест листьев, льющаяся вода в еле работающем мраморном фонтане перед церковью и какая-то мелодия на контрабасе по радио, слышная из приоткрытой стеклянной двери в кафе. Странно, что здесь так безлюдно и умиротворенно, обычно в таких местах полно туристов. Но эта часть города будто защищена невидимым куполом, проходя сквозь который оказываешься в совершенно другом времени. — Это Римско-Католический собор имени Девы Марии Маджоре, — наконец познакомил нас Аронский. — И монастырь при нём. Основан, кажется, в семнадцатом веке. — Что такое «маджоре»? — «Великая» по-итальянски.       Выберу в следующем семестре третьим иностранным языком итальянский и посмотрим, как ты повыебываешься.       У входа в собор стояло несколько велосипедов, а их внешний вид вряд ли заботил владельцев, что можно понять по слезшей краске на раме велосипеда, грязным, потёртым колесам и потрескавшейся коже на седле. Склон, конечно, здесь не сильно крутой, но я бы всё равно не рискнула садиться за руль велика, особенно, блять, в монашеском одеянии. Кажется, начинаю догадываться, какой из семи смертных грехов послушникам монастыря сложнее всего обходить, ведь проездной в трамвае стоит не так уж дорого. — Ты не против? — я обернулась к достающему сигареты Аронскому. — Нет, — можно уже было и не спрашивать.       Пришли, значит, два еврея в католическую церковь. Звучит, как хуевая затравка к советскому анекдоту, но Аронский здесь, похоже, не впервые, оттого и воспринимается ситуация в большей степени неловко, чем комично. Он размеренно обошёл тот самый высыхающий мини-фонтан перед высокими деревянными дверями, осмотрел площадь и сказал что-то вроде «раньше их здесь не было», увлечённо перебирая ветки кипариса. Чёрт. Никогда не думала, что буду завидовать ебаному дереву. — Меня тоже раньше здесь не было, — сказала с надеждой, что мои «ветки» тоже погладят. — Чего не скажешь о вас.       Он будто считал моё желание услышать предысторию знакомства с этим богоугодным местом и, вытащив сигарету изо рта, открыл мне такую великую тайну: — Два года назад сюда пожаловали римские священнослужители, а меня пригласили переводчиком, — он сделал ещё одну затяжку, пока я бесцельно ходила вперёд-назад по поросшему чем-то зелёным каменному поребрику, выжидающе вслушиваясь в историю. — И после проделанной работы сказали, что будут рады снова увидеть меня здесь. Аккуратно, — последнее уже было обращением ко мне, так как я чуть не свалилась с очередного скользкого камня. — Мало хороших переводчиков с русского на итальянский? — с издевкой спросила я, принимая подоспевшую опору в виде руки Аронского. — Не знаю, но из академиков, специализирующихся на церковно-религиозной итальянской литературе могу вспомнить только себя, — улыбнулся мне той самой обходительной улыбкой, а после уже более серьёзно задал ответный вопрос. — А что? Хочешь третьим иностранным взять итальянский? — А почему бы и нет, — безразлично ответила я, больше сосредоточена на поддержании равновесия, чем разговора.       И плевать, что в моих бесформенных планах третьим иностранным стоит испанский под предводительством деда-фашиста с Катькой в коллекции. Ох, представляю, как у Васильевой подгорать начнёт с моего необоснованного выбора «маджоре итальяно». — Учти, будешь и его прогуливать — больше никуда с собой не возьму, — докурил он сигарету и приоткрыл дверь храма, зазывая внутрь.       Я покорно спрыгнула вниз с поребрика и уверенно направилась к деревянной трёхметровой двери, но под конец всё же стушевалась и подрастеряла весь первоначальный восторженный запал. Меня там точно никто не ждёт и чувство, будто я здесь лишняя, начало ещё больше усиливаться, когда Аронский насилу затолкал меня внутрь и громко хлопнул дверью в знак усиливающейся безвозвратности. Свойственное таким местам эхо ситуацию никак не исправляло. Вот именно поэтому в камерных синагогах на краю города получше будет: там, обычно, не так пустынно и тихо.       Единственное, за что можно любить здешние церкви — витражи. В католическом соборе ими, похоже, решили не пренебрегать. И выложены они намного профессиональней, чем та единственная кривая мозаика, на восьмом этаже у нас в университете. Теперь, к слову, понятно, почему Аронский назначил очередное рандеву именно в католической церкви — спалил, как я вдохновленно лорнировала в лицо той циановой мозаичной бабы, пока вела беседу с ним. Возле стены, перед скамьями для молитв, пребывала в одиночестве явно обчищенная ваза с цветами. Над ней — портрет Девы Марии. Алтарь вдали подсвечивался пыльными лучами солнца, в то время как остальной храм выглядел более сумрачно.       Едва входная дверь захлопнулась — перед нами образовалось новое препятствие в виде местного пастыря или как они любят друг друга называть. В чёрной рубашке, с колораткой, прямо стрелой в моё фетиширующее сердце. Но сам хозяин римского воротника выглядел очень не очень — уставший и потрёпанный, что ли. Да и возраст ему явно не к лицу, хотя вряд ли меня должен заботить такой факт. — Добро пожаловать в Римско-Католический собор имени Девы Марии Маджоре, я брат Август, — назвался полуживой полудед, сжимая в руках какую-то деревянную коробку. — Как мне к вам обращаться? — Александр Аронский. — Дева Алиса Меретрикс, — нарочито серьёзно съязвила я, делая скромный винтажный реверанс, за что сразу словила один непонимающий взгляд от клирика и один укоризненный от Аронского.       Видно, кто из них двоих учил латынь по тем же книгам, что и я. — Я вас, кажется, помню, — снова обратился брат Август к моему гиду. — Вас наняли переводчиком сюда два года назад? Это ведь ваша научная работа про особенности стиля письма Фомы Аквинского, да? Я её очень хорошо запомнил, действительно достойный анализ философии старой Италии,  — Аронский в ответ на такую искреннюю похвалу неловко улыбнулся, а я про себя отметила, что смущается он очень и очень мило. — По какому поводу снова здесь? — Не официальному, — и как отрезал.       Видимо, Брат Август хотел услышать истинную причину посещения. Кхм. Так вот как выглядит неловкое молчание, да? Католический масон выждал официальную паузу в секунды три-четыре после нескладной игры в гляделки, и перешёл к сути: — Сегодня очень важный праздник — Успение и Вознесение Девы Марии — день, когда умершая естественной смертью и похороненная в Гефсимании Мария вознеслась на небо, оставив на месте своих останков букет роз. В этот день принято преподносить в дар церквям плоды своего урожая — колосья злаков, цветы и травы, и украшать свой дом живыми цветами, — он обернулся и достал из вазы розу, вручив с улыбкой мне.       Да уж, первые в жизни цветы — и то от парня в церковной робе. Хотя, мне нравится. Что не скажешь об скептично настроенном Аронском. Я, конечно, не вижу выражение его лица, но оборачиваться и проверять как-то не хочется. Мне раздраженного пыхтения и гнетущего молчания вполне хватает. — Также нам положено отказываться от дорогой одежды, золота и украшений, а правила эти обязаны соблюдать и наши гости, — он доброжелательно улыбнулся и достал из-за пазухи ту самую деревянную шкатулку, которая за время нашей светской беседы была у меня под знаком вопроса и вызывала немало подозрений. — Прошу, сдайте ваши электронные приборы, драгоценные вещи и предметы, содержащие золото сюда. Их сохранность я лично гарантирую, — он отворил перед нами верх огромной шкатулки и посмотрел сперва на Аронского.       Вау, это самый изящный способ наеба, который я только знаю. И почему его изобрела не я? Хотя, вряд ли он два года сычевал в кельях на пару с научными работами доцента А.А., чтобы в час возмездия отобрать кулон на цепочке и два телефона, один из которых стоит как десять коробок хорошего чая. Дабы развенчать мои сомнения, Аронский первый приблизился к открытой шкатулке, уверенно скидывая туда смартфон и намереваясь снять золотые наручные часы.       Дедовский карманный брегет я не рискнула туда сбрасывать, да и о его существовании брат Август вряд ли знает. Пиратский сундук наполнился только моим телефоном, тем золотым кулоном и красной Катькиной заколкой, за которую я переживаю больше, чем за сотовый. — И очки тоже, — с неимоверным спокойствием проговорил клирик. — Что? Я же без них не вижу! — Они в золотой оправе.       Мне почему-то захотелось отвести взгляд. Наверное, потому что наблюдать за жертвоприношением, буквально, чьего-то зрения — та ещё пытка. Аронский нервно помассировал переносицу и когда выражение его лица приобрело прежнюю безмятежность-флегматичность (но на этот раз с нотками печали) он снял и аккуратно сложил очки, нерешительно отправляя их в деревянный ларец. Брат Август одобрительно кивнул, а после начал медленно опускать крышку шкатулки. Ох, Алиса, если не хочешь совестно разочароваться в себе, то сейчас самое время. — Стойте, — для такого динамичного «стойте» пришлось приложить немало сил. — Чуть не забыла, — выуживая из кармана дедовские часы, с растерянной улыбкой, рваной жестикуляцией и першением в горле отозвалась я.       И, просунув руку с часами шкатулку, задерживая её там на большее время, чем требуется при недолговременной разлуке с дорогими вещами, разжала пальцы и выдохнула. Надеюсь, Бог действительно всё видит. — В шесть часов у нас молитва, можете присоединиться. И после прогулки не забудьте вернуться за своими личными вещами, — оставив шкатулку рядом с цветочной вазой, ответил клирик.       А я, пока он не видел, вернула розу обратно в воду, к её товарищам.       По мраморной лестнице мы поднимались в молчании, но дойдя до второго этажа церкви я все же не выдержала: — Хотела бы я посмотреть, как эту проблему решали люди с золотыми коронками, — прыснула в кулак, поглядывая на такого же подтаявшего Аронского.       Мы всё-таки остановились у очередного арочного окна, чтобы отдышаться от неловкой иронии и всеобщего абсурда, произошедшего, буквально, за минут пять. Здесь так по-летнему прекрасно, тепло и атмосферно, несвойственно для обычных церквей. Неброские золотые, оранжевые цвета, почти отсутствует белый. Совсем не похоже на те холодные соборы в центре города. — Не обязательно было отдавать ему свои… часы? — а третий глаз его не подвёл. — Да. — Карманные обычно носят мужчины, поэтому не ожидал увидеть их в твоих руках, — он запнулся об это ироничное «увидеть», потёр переносицу и неловко улыбнулся. — Они и не мои, — я провела краешками пальцев вдоль расписанной стены, поднимая глаза к потолку. — Можно сказать, достались в наследство.       Хотелось ещё добавить «от сами-знаете-кого». — Ты, кстати, ничего не рассказывала о своём отце, — ох, какое совпадение, я тоже планировала это сказать! — Я его, в общем-то, не знаю, — чуть раздраженно пожала плечами и предугадав следующий вопрос Аронского, добавила. — Агата тоже. — Тебя воспитывали дедушка с бабушкой? — Только дедушка. Бабушка умерла за год до моего рождения, поэтому я о ней почти ничего не знаю, — обхватила правой рукой запястье левой, увидев на горизонте двух монахинь, идущих нам на встречу. — Она рисовала классные картины, некоторые из них даже находятся в комнате у деда. А ещё именно бабушка хотела, чтобы меня назвали Алисой.       Одна из сестер как-то озлобленно и недоброжелательно смерила меня взглядом, из-за чего добродушная история про бабушку на половине сказанного превратилась в комок чего-то тревожного и тягучего. Наверное, мой внешний вид не слишком-то и подходит для прогулок в таких местах. — Если тебе тяжело рассказывать, то не стоит.       Тряхнула головой и вышла из секундного стазиса, все же решив воспользоваться удачной паузой и тоже задать вопрос о бате: — А вы в каких отношениях с отцом?       Ну наконец вопрос про отца органично вплетется в обсуждение. — Да ни в каких, — фыркнул Аронский. — Мы с ним не общаемся. — Почему? — Долгая история, — заводя меня на ещё один лестничный пролёт, ответил мастер увиливаний. — Я никуда не спешу. — Давай всё же потом?       Это «давай всё же потом» задело настолько, что следующий аргумент я простонала уж слишком разочарованно и резко: — Мы никогда не говорим о том, что интересно мне! О шифрах, о ретро… о вас, — вскинула брови и улыбнулась, а он закатил глаза. — Неужели нельзя хоть немного об этом? — Люблю ретро, — коротко резюмировал Аронский, чтобы я отстала.       Какой же он неисправимый, а. Если буду дальше так упорно вымогать поведать печальную балладу о конфликте с батей, то появится немало подозрений, поэтому последнее, что я адресую Аронскому — хмурый взгляд.       Лестница неожиданно закончилась спустя два пролёта — последний этаж. Ничем особым он не отличался от остальных. На нём те же коридоры, двери, ведущие в библиотеки, кельи и другие наверняка закрытые комнаты. Большинство картин-икон накрыты белой тканью, и когда я аккуратно приподнимаю одну из них, то вижу миловидный рисунок женщины в позолоченной рамке. А брат Август, оказывается, не наебал: остальные спрятанные портреты тоже были украшены чем-то неугодным сегодняшнему дню. В общем, единственное, что отличало этот этаж от остальных — хилая винтовая лестница в конце коридора, в маленькой служебной комнате.       И вела она, оказывается, в монастырь. — Высоты боишься? — пытаясь нащупать ручку двери, ведущей на балкон, спросил Аронский. — Вроде нет, — но дрожащий голос меня всё же сдал. — «Вроде нет» мне трактовать как «боюсь, но сознание терять не буду»? — Не знаю, — глаза болели от ярких лучей солнца, исходивших из приоткрытой двери, посему, наверное, ответ и прозвучал настолько раздражённо. — Я выше восьмого этажа никогда не поднималась. — Вот сейчас узнаешь, — с такими словами меня безжалостно затащили на широкий каменный балкон, больше напоминавший маленькую смотровую площадку.       Этическая дилемма. Если я сегодня сдохну — нарушу ли какое-нибудь церковное правило? Организм побуждал пасть на колени и обвить руками шершавую балюстраду, но благодаря вовремя подключившемуся самоуважению я медленно подошла к Аронскому, постаравшись сделать вид, что тоже любуюсь пейзажными видами, а не отражаю удары панической атаки. Архитектор, мой аморфный друг из шестнадцатого века. Ты уебан или что? Зачем делать перила такими низкими?! — Очень подозрительно, что страшно только мне, — все же удалось немного привыкнуть к огромной высоте, но посмотреть вниз так и не отважилась. — Я два года жил в советской «новостройке» на десятом этаже, часто выходил покурить на открытый балкон. Первое время тоже было тревожно, но где-то через неделю-две перестал обращать внимание, — пожал плечами Аронский.       И снова отстранённое молчание. Он, похоже, с немалой долей ностальгии прокручивает воспоминания с того периода, а я просто не хочу мешать. Выглядит не слишком уж и счастливым, может, стоит отвлечь от собирающихся тёмных туч самобичевания? — Здесь очень красиво, — стараясь принять самый расслабленный вид из всех существующих, проговорила я.       Весь город как на ладони. Перед глазами предстала волшебная панорама, охватывающая и балконы Итальянского квартала, и крайние здания Старого города, и даже хуевый дом-небоскрёб Катьки, находящийся где-то в центре. Возможно, если присмотреться, то можно и выцепить взглядом красно-белые трубы завода, расположенного напротив окна моей комнаты. В нос ударил запах моря. Здесь, что неудивительно, очень ветрено и прохладно, но мне такие погодные условия скорее нравятся, чем нет. — Не буду спорить, — грустно улыбнулся Аронский, на рефлексе поправляя невидимые очки. — Здесь много интересных вещей. Например, церковный колокол собору достался в подарок от ордена камальдолийцев в восемнадцатом веке, а орган на втором этаже стоит больше, чем сама церковь, — тяжело вздохнул и, облокотившись всем весом на хилую балюстраду, продолжил. — Я тебе даже немного завидую, Алиса. Потому что у тебя есть возможность всё это увидеть.       Господи, какой же он… Ох, пора вскрываться, — сказала я себе, сжав ладонью запястье. Последний раз оглянулась на настежь отворённую дверь и, стараясь не отрывать ног от пола, медленно подошла и закрыла эти врата, по ощущениям, в ад. Можно было оставить их открытыми — этаж практически пуст, но будет очень неловко, если нас всё-таки кто-то увидит. Аккуратно, почти хрустально обхватила кончиками пальцев по-стеклянному холодную линзу и медленно вытянула из рукава рубашки наверняка дорогие Ароновские очки.       Ещё минуту назад я хотела отдать их в комбинации с какой-нибудь ядерной шутеей про то, что у меня совсем ничего святого, что мне и отсосать в церкви не составит должного труда, а попаду ли я в Геенну Огненную — скорее вопрос времени, чем дело выбора. Но все слова разом пропали, стоило этим самым очкам оказаться у меня непосредственно в руках, а не припрятанными за слоем тонкой одежды. — Боже, — можно просто Вайсман, — ты их стащила? — Скорее обменяла, — пожала плечами и вернулась к потуплённому созерцанию города под ногами, поправляя просвечивающуюся манжету на левой руке.       Надеюсь, на экзамене он вспомнит, как я в один из важнейших католических праздников наебала священника ради него. Аронский принял подношение и смущенно рассмеялся, согнувшись пополам прямо на перилах балкона. Блять, только не урони их. — Да у тебя прям талант. Подписи подделывать тоже умеешь? — я сдержанно кивнула. — Надо будет перепроверить твою зачётку на досуге.       Уже жалею, что отдала ему очки. — Предлагаю сделку, — официальный тон привёл мсье А.А. в недоумение, но через секунду он понял, к чему клонит моя ушлая душа, — вы не трогаете мою зачётку, а я подделываю вместо вас подписи в журнале. — И в чём же здесь выгода? — Мира не будет преследовать вас после каждой пары.  — Договорились, — Аронский, не раздумывая, пожал предложенную мною руку и стал ещё на пять процентов счастливее. — И… спасибо тебе огромное, Алиса.       Сдержанный кивок и вот глаза снова опускаются вниз, наверное, от неловкости произошедшего. Не люблю, когда меня благодарят. — Ещё хочешь поговорить про ретро? — Нет, — ответ вышел вперемешку с грустной улыбкой, и тему я всё-таки перевела. — Сколько вы уже не общаетесь с отцом? — Со смерти матери, — уж слишком безучастно вышло. — Я правда не знаю, что сейчас с ним. И, если честно, знать особо не хочу.       Теперь понятно, почему у господина Эдипа нет желания рассказывать о своих тёрках с отцом. Он, похоже, все события, связанные со смертью матери, чёрным маркером зарисовывает. — Я надеюсь, это не он её убил? — Что? Нет, конечно нет. Она умерла от ишемического инсульта, ей вовремя не оказали медицинскую помощь. Отец не пришёл в тот день на похороны и я, конечно, начал ещё больше переживать, выехал к нему на вторую квартиру, а он… — Аронский горько и стыдливо улыбнулся, массируя пальцами лоб, — занятно проводил время с подругой матери, и плевать ему было на смерть жены, на меня и моё душевное состояние.       Ого. А СДА тот ещё анархист. — Каждый переживает горе по-своему, — до последнего колебалась, произносить ли настолько заезженное оправдание, но чем чёрт не шутит. — Именно, — Аронский отреагировал весьма спокойно, невозмутимо, это радует. — Но пусть тогда не удивляется, что я не желаю после такого поступка с ним хоть как-то контактировать. Всё-таки я тоже волен выбирать, как к нему относиться.       Плюсы — он теперь не скрывает от меня своё нелегкое прошлое. Минусы — теперь его скрываю от него я. Боже, Алиса, расскажи про встречу с его отцом, расскажи, расскажи, расскажи, не будь дурой. Я нервно закусываю палец и понимаю, что откреститься от меня так же, как и от своего отца, у Аронского младшего получится без особых усилий. — Хватит на сегодня о прошлом, — заметив, видимо, мои ментальные метания, заканчивает дискуссию господин Александр. — Пойдём?       А зачем ему вообще рассказывать о знакомстве с автором книги по шифрам? Никакой пользы от такой информации нет. Лучше, вправду, включить «внутреннюю Катю» и выждать идеальный момент для такой охуительной новости, а не встревать с ней в первый же откровенный диалог. — Держи, — в руку вложили обратно очки.       Просунув золото обратно в рукав, аки настоящий цыган, поплелась следом.       Первой в коробку драгоценностей полезла я, пытаясь быстро подменить очки на дедовские часы. И когда операция была успешно завершена, а все вещи и вправду вернулись их хозяевам — мы наконец свалили из собора. Трамвай долго ждать не пришлось, они обычно подолгу стоят на конечных, что я поняла благодаря сегодняшней поездке. Транспорт, следуя старому маршруту, выпустил нас на остановке «Итальянский квартал: площадь» и если для Аронского эта местность уже подходит под категорию «дом», то мне предстояло дождаться ещё одного трамвая, на сей раз с остановкой возле советских руин, а не итальянских. Ещё пять минут душевных разговоров о текущем дне, забытых ретро-песнях и романской культуре, я даже выучила пару пиздатых итальянских фраз, которыми скоро начну терроризировать Катьку. А когда ожидаемый трамвай прибыл и пришло время прощаться — Аронский отдал лист с шифром и поблагодарил за приятное времяпрепровождение.       Есть в этом дне что-то такое необъятное и переломное. Что не даст мне спокойно высыпаться следующие две ночи.

***

      В понедельник интересных пар обычно нет, а вместе с ними и желания приходить в университет у меня. Но обязывающая клятва отдать Катьке заколку любой ценой потому и обязывающая. И когда тяжелые понедельники начинают сдавливать горло своей духотой — мы сбегаем от них на пляж, к усталым летним закатам. — Знаешь, их ведь не просто так по две штуки продают, — жалобно простонала я, стеклянными глазами смотря на Катькин сырный сэндвич. — Дай хотя бы укусить. — Я два дня почти ничего не ела. Алиса, имей совесть, — грубо отрезает Васильева. — Твой дед тебя что ли не кормит? — спросила и обессиленно развалилась на песке. — Или у него срабатывает старческий рефлекс и он всё доедает? — Ваши шутки про дедов, госпожа Вайсман, становятся все хуже и хуже с возрастом, — Катя наконец взобралась на мой Олимп юмора и тоже начала травить старческие приколы в ответ. — Мы не живём вместе, кстати.       Минуточку. — А как же квартира в Итальянском квартале? — Я там бичую одна. А он ко мне просто приходит, — пожала плечами подруга. — Он снимает тебе квартиру?! — Да, но сразу говорю, что вместе со мной жить не получится, — было трудно разобрать полушёпот Катьки вблизи моря, но слух в таких чрезвычайных ситуациях почему-то только обостряется. — Сама понимаешь: если мне и об отношениях рассказывать никому нельзя, то о квартире, в которую он постоянно заваливается, тем более. — И как оно? — Что? — Быть наложницей в двадцать первом веке, — фыркнула я, но нивелировать агрессию все же постаралась. — С ума сойти, я столько коплю на квартиру, а могла бы просто соблазнить фаната бархатных пиджаков и съехать от Агаты на несколько лет раньше. — Я ему тоже в шутку предлагала тебя на отношения подбить, — нервно хихикнула Катька. — А он что сказал? — Что ты слишком зажатая. Но я так не считаю, — я поджала губы и настроение упало ещё ниже.       И вряд ли очередная информация об отношениях Кати и препода по французскому тут виновата. Если я Мольберту Андреевичу не нравлюсь, то что там на уме у Александра Анатольевича даже страшно представить. А ведь он со мной знаком намного ближе, чем дед-фашист-фетишист. И вот новая волна самобичевания и излишней рефлексии.  — Али-иск? Всё нормально? — встряхнула меня Катя. — Это разговоры о Тимофееве на тебя так тлетворно действуют или прогулки в церкви на пару с Аронским? — Нет, все в порядке, — поджала под себя колени и зацепилась взглядом за розовеющие облака на фоне фиолетового неба.       Давно меня так не накрывало. А почему? Потому что я никогда не общалась настолько близко с преподами? Или старое-доброе избегание вышло наконец на новый уровень и травит меня больше, чем на первом курсе? Хотя сейчас чувства более изящно поглощают все моё сознание, так сказать, с неповторимым почерком. Господи, о чём я вообще, я будто… — Ка-ать, — язык слегка заплетался от усталости, но сегодня, на пляже, давно саднящая истина все же прозвучала, — я… я похоже, влюбилась в ебаного Аронского.