На Морзе

— Ты столько готовилась. Не-сдать экзамен в твоём случае ещё нужно постараться, — утешающе целует Аронский в висок. — Давай, милая. Главное — без глупостей. — Постараюсь.       Он уходит на кафедру за билетами, а я неспешно бреду по направлению к аудитории. Коридор пока ещё пустой, но распахнутые двери уже приглашают внутрь. Сквозь них тянутся лучи остывшего солнца.       Спустя десять минут на лавочках под расписанием появляется Власова, немного сонная и злая. Она старательно избегает мою фигуру взглядом и зарывается вниманием в учебник, едва не сливаясь с темнотой. Я отклеиваюсь от стены и первая подхожу к ней: — Мне жаль, что с родителями так выходит. — Ничего тебе не жаль, — парирует Мира. — Уйди, Вайсман, не мешай готовиться. — У меня тоже не было денег поступить на кафедру криптологии и дискретной математики, — я неловко прячу руки за спину. — Поэтому решила поступить на лингвистику: выиграла олимпиаду в одиннадцатом классе и получила государственную оплату первого семестра. Думала, вылечу на первом же курсе, а получилось наоборот. — Думаешь, мне от твоих историй грустно станет, и мы сразу же подружимся? — Нет, я не хочу с тобой дружить, — я поморщилась, уже жалея, что подошла. — Просто… хотела сказать, что всякое бывает.       Спустя минут двадцать коридор напоминал огромный муравейник. Свободные места закончились, и многие сидели на полу, светя себе телефоном конспекты. Беспокойство из-за одиночества меня всё-таки догнало. Я вообще редко волновалась перед сессией, даже когда готовилась к ней скверно, но какое-то неважное чувство подгибало колени. Наверное, меня беспокоило то, что я вижу всех своих одногруппников, кроме Кати. Опаздывать было не в её духе, равно как и забыть про экзамен. — Алиса Вайсман, да? — член комиссии по вопросам этики встает рядом со мной вместо подруги. — Простите, вас трудно узнать. Вы, наверное, из тех девушек, что постоянно красят волосы и меняют образ. — Да, сегодня я в новой одежде, — я улыбнулась. — Кардинальная смена имиджа каждый день. — Вижу, ситуация с оргией не научила вас уважению.       Прошедшие мимо одногруппницы синхронно врезались в дверь. Я стиснула губы, с силой сжав ладони за спиной. Запрещаю себе реагировать на это чем-то, кроме молчания. Он обычный человек, не планирующий наперёд сказанное. Визиев понял, что вне контекста слова звучали ужасно, и, смущаясь, принялся говорить первое пришедшее в голову: — Повезло с фамилией. В аудиторию зайдёте второй или третьей в очереди. Мне бы не хотелось стоять здесь полчаса. — Не думаю, что повезло. — Почему? — Она, ну, — я неловко помассировала шею, — делает мне много лишней славы. — Подозреваю, в этом вина не вашей фамилии, а в ваших отношений с преподавателем.       Я покатала ответ на языке, не зная, отчего решила с ним разоткровенничаться. Наверное, с незнакомыми людьми просто приятно говорить о всяком. — Много лишней славы из-за бабушки. Она была очень крутой в узких кругах. — Чем она занималась? — Разработкой искусственного интеллекта.       Визиев с удивлением кивнул. Его лицо на секунду потупилось, будто в попытке рассмотреть память, но он быстро вернулся с ответом: — Вам, как девушке, на самом деле, намного проще. — Почему? — Вы можете сменить фамилию, когда выйдете замуж. Я бы на вашем месте не воспринимал это, как проблему.       Кивает на табличку. Я поворачиваюсь и с раздражением поджимаю губы. Его нетактичность, как сигаретный дым, от которого хочется задержать дыхание. Иронично, что человек, дрессирующий всех этикой, о манерах приличия не заботится от слова «совсем». И хочется ему на это указать, не жалея злости: — Да, все в плюсе: я избавляюсь от плохой фамилии, а вы зайдёте в аудиторию вообще первым.       Девочки протискивались мимо него, неловко хихикая при взгляде на красивого бюрократа. Двери в аудиторию открылись — это безмолвное приглашение на экзамен. Я оставила рюкзак у входа и села перед преподавательским столом. Визиев поставил рядом стул, смотря то на преподавателя, то на меня. — Зачётку и телефон, — требует Аронский.       Кладёт мой мобильник, правда, не в коробку к остальным, а себе во внутренний карман. Смущающее наблюдение, внезапно напомнившее, что мы не чужие друг другу люди. — Нет желания проверить её на наличие шпаргалок и второго телефона? Это поблажка для всех студентов или особое отношение к своей девушке? — А вам не приходило в голову, что глупо саботировать единственный экзамен с наблюдателем из комиссии по вопросам этики? — неуёмно спросила я. — Глупо, и так в духе студентов, что считают себя умнее всех. — Вы уверены, что это студенты считают себя умнее всех? — И что вам тогда мешает поднять рукава рубашки? — Может, мне ещё юбку задрать? — Не надо, — останавливает спор Аронский. — У неё под одеждой ничего… нет шпаргалок.       Да, эта бюрократическая аура и запах документов действует на всех по-разному: меня Визиев больше злил, чем веселил. Снисходительная улыбка Аронского осадила клеща в костюме, и он поутих. — Тяни билет, — его руки поправляют лежащие листы. — Раскрывать тему требуется на английском, вопросы я буду задавать тоже на нём. — Позвольте? — Эдуард собрал всю бумагу со стола. — При всем уважении… — Я их перемешаю и больше ничего делать не буду, — инспектор протягивает мне веер из бумаги. — Давай, Алиса, выбирай билет.       Я цокнула языком и взяла самый крайний. — The Development of F. Saussure's Ideas in Modern Trends of Structuralism: Language and Speech, Synchrony and Diachrony, the Concept of Systematicity, — я прочитала и, не глядя, всучила билет обратно Визиеву, предугадывая его дотошность. — Ferdinand de Saussure is the founder of structuralism in linguistics, who laid the foundation for a scientific approach to the study of language. His ideas have been further developed in modern structuralist theories. — What period of time do his scientific works cover? — He lived in the Fin de siècle, roughly between 1850 and 1900. I can't say for sure.. — «Can't», — вставляет слово Визиев.       Я, цокая языком, спрашиваю: — What do you… вы что-то хотели? — Она произносит слова с неправильными звуками. И вы, как непредвзятый экзаменатор, должны учитывать это при оценке. Переводчик — очень ответственная профессия, и желательно, чтобы носитель не поправлял вас каждые две секунды, как делаю я. — Вы про «Fin de siècle»? — Аронский обеспокоен. — Это устоявшийся французский термин, не переживайте. — Нет! Я про слово «Can't»! Она произносит его через звук «э», а не «а»! Этому же ещё в школе учат!       Я судорожно вздохнула, откинувшись на спинку стула. Доктор в области лингвистики едва не застонал от идиотизма, звучащего за его священным столом. Он собрал всё самообладание в кулак и решил ответить вместо меня: — В школе учат британский английский. А здесь, — он делает паузу, — не школа. Это было бы ошибкой — весьма спорной, но ладно — если бы она до этого говорила на британском английском. Но она «не». Она начала свою речь с американского акцента, и человек, изучающий лингвистику больше полугода, может это понять по редукции среднего гласного в слове «Theory», по присутствию «р» в конце слов и по тянущейся «о», похожей на дифтонг. — Она должна говорить на британском английском! — Нет, не должна, — отрезал Аронский. — Мы изучаем весь английский, а не только британский. И у нас нет правила, на каком «из» ты должен говорить с преподавателем. Мы готовим студентов не для работы на фабрике, а для работы с людьми. А люди говорят на американском английском, на австралийском английском, на канадском английском. Тут нет места для шаблонов и намерено сужать рамки я не собираюсь. Alice, continue.       Инспектор обиделся, но сдаться под авторитетом признанного лингвиста велит здравый смысл. Признал поражение и до конца устной части молчал и слушал, что меня радовало. Аронский поставил 95 баллов за раскрытие вопроса и, пока записывал себе оценку, кивнул на билеты для письменной части. Визиев настолько пал духом, что решил не мешать выбирать. Мне как-то грустно даже за него стало, хотелось по-матерински положить руку на плечо и спросить: «Хочешь вместо меня билет вытянуть? Может, настроение поднимется?».       Во всех билетах стоят по три вопроса, нужно выбрать два и раскрыть. Первым я взяла вопрос про веляризацию, палатализацию и ассимиляцию, а вторым — знаменитую «The old man the boats», от произношения которой хочется вывернуться наизнанку. Нужно назвать феномен «садового» предложения и объяснить его, изобразить синтаксическое дерево и привести примеры похожих структур.       Я села за парту по центру, Мира скучала возле окна и, разглядывая птиц, думала над билетом. Я наметила план ещё по дороге к столу под стук собственных каблуков. Что буду писать и где намереваюсь сократить, потому что нужно ещё оставить место на третье задание. Визиев опустился возле меня, смотря строго вперёд. То ли на доску за спиной преподавателя, то ли на часы под потолком. — Собираетесь мне подсказывать? — неловко отшучиваюсь.       Он окидывает равнодушным взглядом и выглядывает теперь в окно. Меланхолия главы комиссии аж расстраивает: как-то успела привыкнуть к разговорам «на палках».       Подписала лист «Alice Weissman», отвоеванным в споре с Аронским на первом курсе. Тогда в экзаменационном билете красная ручка, буквально, перечеркнула моё имя, вписав вместо него «Alisa Weissman». Слева от имени была подпись «Proper names should maintain phonetic proximity». Я выхватила эту работу у секретаря из рук, отправившись с ней на кафедру. Кто-то из встречных профессоров сказал, что мне туда нельзя. Но я открыла двери, подошла к столу у окна и впечатала лист в журнал со словами: «You must be joking».       Он говорил мне, что не может отследить момента, когда в своей симпатии уверился наверняка. Но явно не на первом курсе, когда я заявилась на кафедру, будто злая оса. Наверное, симпатия стала понятной, когда мы начали общаться чаще одного раза в месяц. Он всегда находил меня стоящей внимания, как бы ужасно я себя не вела у него на парах. Он видел меня и хорошей лингвисткой, и хорошей переводчицей, и хорошим криптографом. Но знал, что мне будет тяжело не на своём месте. Последний месяц в университете было не так плохо: влюбленность спасала от неизбежной скуки навязанного. Но что будет, когда я закончу университет? Я буду работать и сгорать от своего же выбора, чувствовать отторжение к вещам, которыми занимаюсь. Стану обычной вычислительной машиной, ходящей по кругу в своих задачах.       Мысли о будущем сильно тревожили, да и мысли о прошлом не лучше. Про то, какими людьми были мои предки, хотелось думать в последнюю очередь. Шаг влево, шаг вправо — все кажется ловушками, кроме настоящего. Так что я просто перестала думать о чем-то кроме текущей жизни. И это пошло на пользу. — Алиск! — Катя машет из дверного проёма и — шёпотом — но орёт. — Привет!       Я поднимаю руку в приветствии и улыбаюсь. Не вижу, но знаю: Аронский просит её поутихнуть и не мешать писать остальным.       Я возвращаюсь к листу, вписывая номер билета.       Беру для начала вопрос о садовой дорожке, рисуя схему парсера. Он самый интересный из всех троих, и вложить все силы хотелось в него. Я привела примеры на английском и решила подумать об аналогах на родном языке на сдачу вдохновения. На ум пришла структура: «Мальчик нарисовал птицу на окне». Проанализировала свой пример и подвела итог: такие предложения, как и садовая дорога, вводят в заблуждение и не дают понять, кто по итогу из субъектов сидел на окне — мальчик или птица.       Катя садится сзади, за одну или две парты от меня. «Че это за парень с тобой?» — шёпотом спрашивает она, проходя мимо. «Потом», — отвечаю ей на Морзе, ловя взгляд Аронского. Я перешла ко второму вопросу и, написав первый абзац, начала думать, что лучше бы взяла третий. Там было про пары слов в английском, латинском и немецком, нужно было объяснить, в процессе чего произошли изменения.       «Сраный закон Гримма, я вообще его не готовила», — причитает Катя сзади, в большей степени себе, чем мне. Слышно, как ломается её карандаш и как падает со стола ручка. Нервозность Кати чувствуется в пространстве, как запах. Хочется повернуться и по-человечески её утешить, сказать, что всё будет хорошо и нужно просто поймать волну. В моём распоряжении только руки: я поднимаю большой палец над головой и слышу, как сзади стихает канцелярская буря.       Через силу дописываю абзац про ассимиляцию, смотря на остальных. Мира завершает работу и кладёт в отведенную картотеку. Забирает рюкзак и покидает аудиторию. Мимо неё протискивается Троцкая, мифический пегас-прогульщик. Она накрасилась и оделась действительно волшебно, будто после экзамена её ждёт свидание. Мы с Аронским влюбленно залипли на поправляющей светлые волосы руке, и синхронно переглянулись во избежание обоюдной ревности.       Мне ещё осталось третье или — как говорит Плисецкая — «творческое» задание. В задании предлагают представить, что мне нужно восстановить исчезнувшее слово на основе его возможных этимологических корней. Нужно описать процесс реконструкции.       Я начала писать, когда сзади отбилось сообщение на Морзе. «Помоги мне с исключениями закона Гримма», — просит Катя, повторяя сообщение дважды. Я приостанавливаю письмо, переводя свой ответ на шифр. Катя просит повторить: наверное, стук по этим партам едва слышится. Визиев косится на мои пальцы, на ручку, одиноко лежащую поверх незаконченного предложения. Я умедляю сообщение, говорю, едва держа в голове собственную работу, закон Гримма, алфавит Морзе. Голова болит от процессов, происходящих внутри: я одновременно перевожу английский текст на родной язык, а родной — в шифр. — Все нормально? — спрашивает инспектор.       Я киваю.       Возвращаюсь к тексту. Катя что-то уточняет. Отвечаю кратко и по делу, массируя переносицу. Трудно сосредоточиться, но я пытаюсь. Перечитываю уже написанное, слушая стук сзади. Катя пространно спрашивает: «Что мне написать?» и мне хочется зашифровать с тоской: «Кто бы мне сказал, что писать». Аронский с преподавательского стола качает головой и под его осуждающим взглядом хочется по-девичьи расплакаться. В аудиторию заходит новый студент и он оставляет происходящее на мою совесть.       Я отвечаю Кате, как сухая справка. Пока слушаю её пальцы, от скуки рисую птиц на листе-черновике. Моё желание помочь продиктовано искренней заботой. Она хорошо знает английский, и эти темы дифтонгов, глоттализации, палатализации — они тебе вряд ли пригодятся в будущем. Если нет воли себя заставить их учить, то с этим ничего не поделаешь. Сложно себе объяснить, в чём их польза, когда они встречаются только в вопросах на экзамен.       Мне тоже было первое время трудно, и мне помогала как раз Катя. Учить что-то в компании хотя бы весело. Я совсем забыла о ней и о наших совместных вечерах в кафе над учебниками. По правде говоря, к экзамену я готовилась в квартире Аронского.       Не знаю, считает ли меня Катя предательницей, но мне хватало собственного голоса, считающего меня таковой. На неё столько неприятного свалилось за последние дни: и конкурс, и Тимофеев, и моё отдаление. И искренне не хочется быть ещё одним кирпичом в стене, заколачивающим в изоляцию.       Напряжение слегка отступило на второй план, но сидящий вблизи Визиев покоя не давал. Он сидел, уткнувшись носом в телефон, изредка поднимая его, чтобы оглянуться. Я подперла подбородок рукой, смотря на свою руку. И внезапный голос инспектора из комиссии вынудил прекратить стучать пальцами: — Знаете, Алиса, я не особо люблю слухи и считаю их не более, чем приземлёнными легендами. И какая ирония, что обычно они являются предвестниками новых встреч с комиссией. Чаще всего, слухи до смешного однотипные и грязные: кто-то встречается с преподавателем и получает завышенные оценки, кто-то из профессоров навязывает покупку своей книги, какой-то политический фанатик принуждает голосовать за своего друга из мэрии. Но сравнительно недавно появился очень интересный слух, по своей сути больше похожий на университетский миф. Якобы… есть студенты, которые списывают на экзамене, — Визиев смеется, — с помощью языка Морзе!       Я побелела от ужаса. — Говорили всякое: что есть какая-то система заучивания билетов, что списывает не пара людей, а целая группа. Когда я впервые об этом услышал, я подумал: «Ну и бред!». Студенты такие сказки иногда придумывают, чтобы развлечься, и повезёт, если они хоть немного отвечают реальности.       Я замечаю включенный диктофон у него в телефоне. — Вы сказали, что ваша бабушка занималась разработкой искусственного интеллекта и я внезапно вспомнил об этом слухе. Не знаю, может это паранойя, вдохновлённая разговорами в лифте, может, интуиция, — он прерывает запись и поднимается из-за стола. — Но молитесь, Алиса, чтобы в расшифровке этой записи не было ни одного осознанного слова.       «Иначе нам снова придётся встретиться в комиссии по вопросам этики», — говорит он на прощание перед тем, как уйти.