На Морзе

— Алиск, вот только честно, — пьяно начала Катя. — Ты будешь работать переводчиком после выпуска?       Мы с Катей остались в том душевном покое, без которого обходились уже долгое время. Я по таким разговорам… скучала. Мы сильно отдалились друг от друга за последние пару месяцев и призрачный хвост вины преследовал меня всё то время, что приходилось звонить ей и отменять встречу, сбегать после последней пары на кафедру или отказываться от разговора в нашей кофейне. Но Катя не обижалась и, наверное, я признательна ей только за понимание. — Не буду, Кать, — я обняла себя. — Переводить книги мне усидчивости не хватит. А с людьми работать — ещё хуже. Кофейни с головой хватает. — Из тебя вышел бы крутой синхронный переводчик. — Синхронными переводчиками идут работать только мазохисты, отвечаю, — я сонно подпрыгнула, следя за бликами фонарей на рельсах трамвая. — Бывшая Аронского работает синхронным переводчиком, прикинь? Она напрочь забыла, что такое говорить после слов собеседника. — Ого, у него была девушка. — Да, он крутой. С такой возлюбленной даже десять минут в отношениях трудно провести. — А сколько он с ней встречался? — Лет пять.       Катька присвистнула. — Хорошие новости для тебя. — Ну, я немного в этом сомневаюсь.       Мои отношения никогда не доходили даже до отметки в один год. Я вечно их портила, мне было стыдно за себя перед парнями. Даже сейчас — я сижу на остановке Итальянского квартала и имею легальное право предстать перед солнечными воротами, открыть их «антикварным» ключом и постучать в прекрасные доски зелёного цвета. Но мне стыдно. Стыдно за то, что я пьяная, стыдно за то, что так поздно, стыдно за то, что меня… окатила волна. Да, ебанная волна на пляже. Поднялась во весь рост и обняла столбом ядреной соли.       То есть, ну как объяснить свой влажный вид? Я и без того выгляжу, как идиотка, сбегая каждый раз, как разговор доходит до отметки «серьёзный».       На горизонте сверкают фары трамвая. — А это мой, — Катька кивает себе за спину. — Там цифра один. — Верное наблюдение. — Он едет в центр. — Тебя не обманешь. — Ты к родителям? — Да, — Катька невесело разводит руками. — Возвращаюсь в родную гавань.       Я киваю. Открываю портфель. Безуспешно рыскаю по шелковому дну пальцами. Ударяюсь ногтем о что-то металлическое и радостно выуживаю ключ из рюкзака. — Вот, — протягиваю Катьке. — Ты мне его как-то отдала, но он всё равно провалялся без дела. Так что пусть тоже возвращается в родную гавань. — О, это ты вовремя, — Катька, пьяно качнувшись, забирает ключ. — Впадлу по трубам на балкон лезть. — Я охуенно-вовремя, — вновь киваю.       Мы мягко обнимаемся на прощание. Так, будто завтра уже никогда и не встретимся. Я вдруг возвращаюсь мыслями в начало диалога и неожиданно спрашиваю: — А ты, ну… будешь переводчиком через два года? — Буду, — Катька улыбается мне в плечо. — У меня, может, не очень хорошо получается с последовательным переводом, с синхронным переводом, с… хуй знает каким ещё переводом, но я же как-то в одиннадцатом классе расшифровала книгу, да? Значит, не всё потеряно. — Тебе просто надо сбросить последние два костыля в виде меня и Тимофеева, и правда восстанешь из пепла, как феникс. — Ну Тимофеев ещё ладно, а вот ты в моем рабстве навечно, — Катька раскачивает нас, как лодку на волнах. — Я, если что, вообще не готовилась к завтрашнему экзамену. — Блять, Кать, ну ты издеваешься.       Она смеется. — Настало время великого el Morze! Сколько экзаменов он удержал на своих плечах, аки Атлант? — Ладно, но это последний раз. Я обещала Аронскому, что не буду давать списывать. — Жесть ты подкаблучница.       Водитель повторяет звонок, плавно смыкает дверцы. Катя поклоняется мне — или абстрактному господину el Morze — и исчезает в кабине трамвая.       Ну а мне остается только ждать свой.       Ключ окунается в мрак пола — вот так я его теряю в своей прихожей. Пальцы тяжёлые и медленные рыскают по экрану телефона. Здесь сообщения Аронского. Он хотел обсудить кое-что, когда я вернусь с пляжа. Но я с пляжа так и не вернулась.       «Но с пляжа я так и не вернулась», — спесиво повторяю прямо строчку из криминального фильма. Вернее, — мысленные оправдания продираются сквозь шипение и туфли, сброшенные на палас, как хвост ящерицы, — пропасть без вести сейчас исход поприятнее, чем оказаться дома. Если бы я пропала без вести, я бы избежала таинственного разговора, а не перенесла его на завтра.       Выглядит так, будто я прячусь от призрака, а, в сущности, от невидимого сквозняка, играющего со шторами. Но я прекрасно угадывала в невидимом силуэте ветра — незаконченный разговор на балконе.       И мне вполне нравилась его незаконченность. Я даже начала понимать людей, хранящих секреты. Некоторые события так тяжело обсуждать, что хочется проглотить их вместе с едой. То, с чего мы тогда начали — пожалуй, самое тошное, что вообще способно оказаться на языке. Мне не хватало смелости обсудить свои прошлые отношения даже с Катей, а здесь и вовсе парень. Авторитетный парень, ещё и преподаватель. — Я согласен простить тебя при одном условии, — говорит Аронский в трубке.       Звучит наигранно, но не без искренности. Так, будто избегание его не задело, но заставило побеспокоиться. Я устало всмотрелась в мрак комнаты с гирляндами. В окне трубы завода выпускают облако дыма в небо. Пары немного светлее ночи и заставляют звёзды искриться. — Какое условие? — Ты сейчас пересказываешь биографию своих отношений за последние четыре года.       Ну, видимо, от своей тени не сбежишь, особенно, когда на тебя фонарём светят. Но он славного обо мне мнения. Моё отражение в пятнадцать было настолько отвратительным, что могло треснуть зеркало в прихожей. В том смысле, что… первые отношения у меня начались не четыре года, а два назад. — Да мне особо нечего пересказывать. — В смысле? Ты…? — Нет, — предугадала и перебила. — У меня было три парня, я не врала. Просто все трое…. как один.       Звук в телефоне искажается помехами. Я продолжаю: — Имена и внешность меняются. А разговоры, отношения, секс — одна статика.       Статично неприятно. Будто одно и то же сообщение спрятали разными шифрами. Открытый текст везде один. Не знаю, с чем его сравнить. Открытый текст гласит, что все девичьи слова очаровательно глупые. Они говорили со мной так, будто хорошая критика мне пальцы сломает. Будто мне постоянно нужно поощрение, будто мне постоянно нужно говорить, какая я красивая. Это так странно уходит в другую полярность во время близости. Жесты становятся грубее и безразличнее. Глубокое и неестественное внимание сменяется неприятным безразличием. Но парни были разные. Игорь был хулиганом-одноклассником, Гоша учился на психфаке, мы познакомились на дне открытых дверей, он носил такую же винтажную одежду и воображал себя лакановцем. Последний — Слава — понравился бы даже Агате. Он был на третьем курсе мехмата в академии, пришёл в наш университет к Плисецкой, ну а я, в общем, я… просто рядом сидела. Взглядом извне кажется, что точки соприкосновения у них близятся к нулю. Но они были, они есть, и оказались не самыми приятными на практике. — Не знаю, что тебе рассказать. Странно говорить, что мне не нравится секс. Я, тут, скорее, как дальтоник.       Аронский задумался. И, наверное, самым врачебным тоном спросил: — Испытываешь чувство стыда? — Нет. Ну или… не знаю… — Чувство… боли? — Нет. — Неприятно? — Нет. Но и не приятно. — То есть, неприятно? — Ну ты дурак? — Я знаю, что сейчас не самое подходящее время, но семантика слова «неприятно» подразумевает отсутствие приятного. — Доктор Фрейд, заканчивайте, — я мучительно взвыла в трубку. — Ни плохо, ни хорошо. Ну, просто «никак». — Давай пойдём от обратного, — трудно поверить, что он говорит это с серьёзным лицом. — Что было приятным?       Я упала на кровать в моральных муках. Смущает осознавать, что говорить на такие темы неловко только мне. То есть, строгий еврейский отец был у него в семье, а не у меня. Какой вообще шанс, что такая сигнатура не сломает тебе хребет на теме сексуального воспитания? — Алиса? — осторожно поинтересовался Аронский. — Ничего не было приятным.       Что ему, как парню, наверное, трудно понять. — Прям ничего? — Не знаю. — Ты когда-нибудь ласкалась? — В смысле? — Если кто-то не может сделать тебе приятно — это ещё ладно. Но если ты сама себе… — Я не… скажем, я не пробовала.       «Ага», — раздалось довольное по ту сторону трубки. Я устало помассировала переносицу, словно на ней весь день сидели очки. — Хорошо, давай договоримся, что ты сейчас делаешь так, как я говорю. — Я не буду… — Ещё как будешь. Изучение внешнего мира начинается с изучения внутреннего. Если ты не знаешь, как сделать себе хорошо — как тебе может помочь другой человек? — Это обязательно? — Раздевайся.       Щеки стали настолько красными, что ими можно обжечь. Я задернула шторы, пальцами влезла в верёвки блузки, тревожно ходя по комнате, как лев в клетке. — И ты будешь слушать? — Роль ревизора обязывает.       Я бы сказала, какая роль его обязывает оставаться на проводе. — Нахожу предстоящее очень ужасным. — А я довольно поэтичным. Ласка — это что? Это верх проявления любви к человеку. В твоем случае, любви к самой себе. — Не поэтому. — Я тебя не вижу и обещаю не воображать. Если хочешь, могу даже помолчать. — Нет! Не надо молчать! Это ещё хуже.       «Понял», — преспокойно отвечает Аронский. Слышно, как на заднем плане хлопает дверца, исчезает морской бриз и воздух чистой ночи. На серванте он оставляет две книги, с которыми сидел всё время на балконе. Его уход в недра квартиры повышает градус интимности, будто мы дети, которым запретили играться спичками, но мы уже украли зажигалку. Я снимаю блузку, кладу на кресло. Бросаю телефон на кровать и расстегиваю сзади вельветовую юбку. — Ужасно-ужасно-ужасно неловко. — Ты боишься воды, стоя на берегу. По колено в волнах, море уже не кажется страшным. — Знаешь, завтра на экзамене будет довольно тяжело говорить об этом. — Мы не будем говорить о мастурбации на экзамене, это не регламентировано правилами. — Да, не будем, — я заерзала на простыни, нехотя сняла последнее белье, — потому что ты со мной перестанешь общаться. — Я не перестану с тобой общаться, если ты десять минут постонешь мне в трубку, — продолжал монотонно утешать Аронский.       Как хорошо, что закончились времена, когда звонки слышали операторы связи. Я убрала волосы в хвост и поднялась к изголовью кровати. Слюной сделала влажными два пальца и сказала: — Только пообещай мне, что мы больше никогда не будем обсуждать сегодняшнюю ночь. — Обещаю. — И ты обязывался не молчать. — Хорошо, — с уставшим придыханием соглашается Аронский. — О чём хочешь поговорить?       Я замерла в размышлениях, едва введя в себя два пальца. Спросила первое, что пришло на ум: — Тебе до меня нравились студентки? — Только когда сам был студентом.       Отражение в зеркале новооткрыто смотрит на меня. У него в глазах читается растерянное: «Боже, что тут вообще происходит?». У него красное лицо, красные колени, локти и костяшки пальцев, будто оно ужасно замёрзло. Его, на самом деле, обнять хочется, а не дрессировать лаской. — Стал преподавателем и резко перестали нравиться? — я соскользнула к телефону, свела колени. — Стал преподавателем и понял, что мне с ними не о чем говорить. Вполне закономерное явление — когда ты будешь становиться взрослее, ты тоже поймёшь, что со многими категориями людей безвозвратно потеряла связь. — Мы с тобой тоже две разные категории людей, — со стороны кажется, что вопрос звучал плаксиво, но у меня просто сбилось дыхание. — Скажи честно, я тебе нравлюсь только из-за внешности? — С тобой есть, о чем поговорить, — мягко закончил Аронский. — Мне казалось, ты и сама замечаешь, насколько тебе тесно в своей категории общества.       Я кусаю пальцы, мычу согласно, что он прав. Но я не согласна. Я не вижу в отражении зеркала того человека, которого видит он. Я вижу девочку, которая дрочить не умеет — это не вяжется никак с рисуемым образом в чужих глазах. — Когда ты первый раз соизволила прийти и отработать пропущенные за год семинары — ты выглядела крайне печально, будто у тебя одновременно умерла любимая кошка, заболела родная бабушка и бросил парень. Но мы с тобой почти час обсуждали эссе о лингвистических компонентах поисковых систем.       Я этого не помню. Всё, что я могу сказать о том времени — я практически перестала краситься. Может, я поссорилась с Катей, может, действительно с парнем рассталась. Все неприятные события так легко стираются, чем больше ты забиваешь голову конспектами, принципами шифрования, прочитанным списком литературы. — Это не те разговоры, которые ожидаешь от студентов. Студентам, как правило, безразлично содержание даже собственного диплома. А тут эссе на три страницы — его даже защищать не нужно, его нужно просто сдать.       Царапаю себе щиколотки молнией юбки, вообще о другом сказать хочу. Что-то грязное и неуместное его высокому тону в разговоре. Без сложных и заумных слов. Спрашиваю тенью этики, удобно ли ему говорить. Не горячо ли ему между бёдер, как мне, не мутит ли ему разум телефонная эротика. Аронский смущенно — о, боже, неужели? — улыбается в трубке. Говорит, ему не привыкать. Говорит, что это перманентное ощущение в любом диалоге со мной. У меня такие неосторожные пальцы, такие неосторожные колени — что они постоянно делают между его? Он спрашивал, была ли хоть капля намеренности в ладони, коснувшейся его волос два дня назад. Я хрипло отвечаю, что не помню ни эссе о поисковых системах, ни ладони, ни жесты собственных коленей. Половины тех вещей не помню, о которых он говорит так трепетно и мягко, как о хрустале. Не помню и мне скоро начнёт казаться, что он их выдумывает.       Дышать становится всё сложнее и сложнее. Вода и правда перестает пугать, когда ты по колено в море. У меня влажные веки, волосы прилипли к лицу, тело будто подключено к электрокабелям. Вопрос хриплый и в шуме телефонных помех будто произносится на ухо. Он говорит: «Возможно, если бы у тебя была моя память, ты была бы лучшего мнения о себе, Алиса». А я не знаю, что ему сказать. Я помню, как он так же ненароком сказал, что хотел бы мою память — что она у меня замечательная, что она охватила так много информации, что могла бы стать книгой. Что такая память сделает из меня хорошего лингвиста, криптографа, кем угодно сделает. Но я правда не помню, что делать, даже с собственными пальцами. Будто у меня не получается, будто мне нужна третья рука, будто мне чего-то не хватает. У меня сводит фаланги от напряжения, я пытаюсь закончить и, наверное, очень жалко прошу о помощи. И слышу, как рвано он выдыхает, как он шутит. Что он — не более, чем голос сотовой вышки, не более, чем далёкая фигура в другой части города. У него нет ни физического воплощения, ни рук, ни лица. Что ему самому не помешала бы помощь.       Я прокручиваю диалог в голове уже в тягучей дрёме. Я не знала, что после секса так сильно клонит в сон. Время на телефоне считает шестьдесят минут разговора. Он продолжает задавать вопросы о моем самочувствии, о том, хорошо ли мне. Я обессиленно вытираю пальцы и отвечаю, наверное, очень неразборчиво и плохо.       Но мне почему-то кажется, что он всё равно поймёт.

***

      Я проснулась в настолько зажигательном настроении, будто всю ночь пила чашки с кофе. Конспекты по первому иностранному остались лежать на столе с прошлого дня — я очень хотела вернуться домой и снова повторить все темы, но забыла. С утра дома так тесно и так неуёмно, что я выгоняю себя на прекрасную июньскую улицу раньше времени.       Я прихожу в университет неожиданно рано для себя — ровно в семь утра. С первых ступеней корпуса виднелись лишь силуэты отдыхающих на пляже. Над головой шумно пролетел белый самолёт. Я застряла с приоткрытой дверью под руку и зашла внутрь.       Внутри ни единой души. Технические работники открыли здание минут десять назад. Из столовой росла полоса пыльного света, ещё пахло свежеприготовленными булочками. Охранник устало поковырял мой пропуск пальцами и пустил к лифтам.       С зеркала на меня смотрит всё та же студентка с красной помадой на губах. Она немного отличается от вчерашней. У неё подозрительный румянец на щеках и слишком воодушевленный взгляд, будто она готова поцеловать каждый чёрно-белый портрет по дороге на кафедру.       На седьмом играет тишина. В коридорах никогда не найдёшь света — его забрали себе аудитории. Экзамен по первому иностранному у нас начинался в одиннадцать, так что, можно сказать, я пришла слишком заблаговременно. Через полчаса пришёл первый преподаватель — он отворил двери кафедры и исчез в тёмном проёме. У меня на туфлях спала полоса витражного света из коридора. Я поставила телефон на зарядку и вернулась к повторению конспектов. — Доброе утро, — Аронский заключает меня в самые тёплые объятия, сравнимые с перегревом на солнце. — Ты как-то рано пришла, нет? — За четыре часа до начала. — И правда рано, — мягкий поцелуй приходится мне в шею. — Мне надо выставить оставшиеся оценки перед экзаменом, можешь посидеть со мной в аудитории.       Обещание сдерживается наполовину. Атмосфера прошлой ночи застревает в воздухе ни по его, ни по моей вине. Отпечаток читается в мягком поцелуе моим костяшкам, в сократившейся дистанции объятий, в его уставшем внешнем виде. И, наверное, хорошо, что она не проходит бесследно. Не знаю, почему все метафоры у нас сводятся к морю, но глядя на водную полосу вдали, я чуть лучше понимаю, о чем он вчера говорил.       Двери аудитории приглашающе отворяются. Я захожу внутрь.