Крышей наизнанку

      Он ничего не видел.       Нет, не ослеп. Точно не ослеп. Глаза застилала какая-то красная пелена каждый раз, когда он пытался проморгаться.       А потом в его пустой кровавый мир пришла боль. Он почувствовал удары. Хаотично, точечно — куда-то под рёбра, в бёдра, в голень, в закрывающие туловище руки. Удар, а следом, словно с неким отставанием — звук. Глухой и какой-то тяжёлый. Удары на секунду прекратились, стих и всякий звук, но уши почему-то наполнились каким-то отдалённым нарастающим звоном, утягивающим вслед за собой, в свои глубины… Ощущение падения и… пустота.

***

      — Да не я это! Я просто рядом стоял… — крикнул кто-то. Но не этот звук вырвал его из забвения. Всё вокруг словно замедленное чёрно-белое кино: фигурки двигались и что-то говорили, доносились обрывки фраз, не вызывающие никаких эмоций и словно с опозданием. Всё это было серо, тускло и абсолютно бессмысленно.       — Ах, ты рядом стоял! — тишину прорезал звук пощёчины, громкий и резкий, заставивший мир, ограниченный рамками туннельного зрения, начать приобретать объём.       Прямо напротив, частично загородив обзор, спиной к нему стояла женщина, а за ней, держась рукой за щёку, стоял парень. Лет десяти на вид, просто ребёнок в перепачканной тёмными брызгами растянутой футболке. Волосы у него были светлые, как и у женщины, вьющиеся крупными кольцами.       Женщина, тем временем, чуть сдвинулась, развернувшись полубоком, и промокнула глаза подолом фартука в мелкий цветочек, плечи её вздрагивали, словно в беззвучных рыданиях.       — Мам, — вдруг протянул кто-то как-то хрипло и по-детски высоко совсем рядом, словно звук доносился изнутри, принося даже, казалось, лёгкую боль, жжение где-то глубоко в лёгких, — Дадли здесь ни при чём! Правда! — на последнем, особенно громком слове голос сорвался, и грудь прорезала острая вспышка боли.       Женщина обернулась окончательно. Глаза её отчетливо опухли, тушь потекла, а укладка растрепалась.       — Не нужно, Гарри, прошу… — чуть слышно прошептала она, слабо, вымученно улыбаясь.       Повисло недолгое молчание.       — Чего встал? — неожиданно громко рявкнула она, оборачиваясь обратно на Дадли. — Живо звони в скорую!       Тот дёрнулся, наконец отведя руку от щеки, отчётливо, даже в монохроме, побледнел и сорвался с места, уносясь куда-то за пределы картинки.       — Не нужно… — натужно хрипя, снова прозвучало где-то совсем рядом.       — Тише. Тише, Гарри, дорогой, — суетливо шагнула ближе женщина, протягивая вперёд, куда-то за пределы картинки, руку. — Приляг, — мягко произнесла она, и угол осмотра сместился. — Сейчас придёт доктор и всё будет хорошо. Приляг… — её слова утонули в какой-то мягкой ватной тишине, и изображение окончательно померкло.

***

      — … и всё будет хорошо, миссис Дурсль, — прозвучало откуда-то из-за стены. В комнате, наполненной промозглым осенним воздухом и запахом лекарств, было настежь распахнуто окно. На подоконник накрапывал дождь.       Серые обои, серые занавески, серая хмарь за окном — всё тот же бесцветный мир. Вот только мальчишка на кровати был укрыт ярко-синим с ракетами одеялом. Голова его была замотана бинтами, скулы заострились, под глазами залегли глубокие тени.       Дверь в комнату бесшумно приоткрылась.       — Не спишь? — спросила заглянувшая в помещение женщина. Аккуратный макияж, простая укладка, лёгкое платье и добрая улыбка. Вот только глаза оставались вымученными и покрасневшими.       — Все хорошо, мам, — протянул лежащий на кровати мальчик, облизывая пересохшие губы. — Ты зря волнуешься. Я буду в порядке.       Женщина покачала головой, и нижняя губа её задрожала от сдерживаемых рыданий. Она шагнула в комнату, не закрывая за собой двери, и присела на кровать, поглаживая ребенка по голове.       — Ох, Гарри. Мне так.. Мне так ж.. пх, — голос её дрожал и всё-таки сорвался на рыдания.       Она прикрыла лицо ладонью, а мальчик, кривясь от боли в отбитых рёбрах, привстал.       — Мам. Ну, мам, — шептал он. На что-то большее ни слов, ни сил не хватало.       Что ещё он мог сказать? Как утешить в подобной ситуации? Пообещать, что подобного больше не произойдёт?       Он уже обещал.       Обещал, тогда, когда Дадли выбил ему бейсбольной битой зуб. Тогда, когда Дадли прижал его руку к зажжённой конфорке. Тогда, когда запер на целые выходные в чулане под лестницей, прекрасно зная, насколько сильно Гарри боится темноты и замкнутых пространств.       Это повторится.       И будет повторяться до тех пор, пока Дадли его не убьёт.       Гарри, сглотнул вязкую, металлическую от крови слюну и зажмурился от набежавших воспоминаний.       Они поджидали его на выходе из класса. Знали, что он задержится. Пирс ухватил его за шкирку, как щенка, почти поднимая над полом, зажал второй рукой рот и потащил на крышу.       У Дадли был нож. И налитые кровью глаза. А вот ограждения на крыше не было.       «Несчастный случай», «несчастный случай», «бедный мальчик!» и «несчастный случай» твердили все.       — Несчастный случай, — сказал завхоз, снимая его, окровавленного, с веток крупной липы, на которую он упал.       — Несчастный случай, — сказала медсестра, заклеивая раны пластырем и отправляя его домой.       — Несчастный случай, — сказала в телефон их классная руководительница маме.       — Несчастный случай, — грустно покачал головой осматривающий его врач.       — Несчастный случай, — скажет в итоге миссис Петуния Дурсль, оправдываясь перед службой опеки и многочисленными любопытными соседями.       — Это не несчастный случай, — вдруг, нарушая нестройный ход его мыслей, озвучила Петуния и обернула заплаканное лицо к Гарри. — Это, — утёрла она костяшкой пальца потёкшую тушь, — перешло уже все границы. Он просто убьёт тебя, и никакие крики или наказания тут не помогут.       Гарри тягостно вздохнул.       На это он тоже не знал, что ответить. Только внутри царапало какое-то странное чувство… мальчик нахмурил брови.       — Знаешь, когда я падал, — начал врать он, а Петуния рвано вдохнула и схватилась за сердце, — я не думал, что умру. Я не боялся, и мне было совсем не больно. Я почему-то подумал, — снова облизав пересохшие губы и переведя дыхание, продолжил Гарри, — что этот полёт словно, мм… метафора смерти. А когда я приземлюсь, — снова замолк, переводя дыхание, Гарри и поднял задумчивый взгляд на мать, — всё уже будет по-другому. Не так, как раньше, — нужные слова находились редко, и на утешения у него никогда не хватало красноречия.       — Гарри, — почти перебила его Петуния, зажмуриваясь и качая головой, словно отрицала всё, что только что услышала.       — Дадли хороший! — попытался вразумить мать Гарри в очередной раз, но та лишь протянула вперёд руку и прикоснулась к его пересохшим, в запекшихся ранках губам, заставляя замолчать. Её пальцы были влажными, и влага эта чуть пощипывала раненую кожу.       — Хватит, Гарри. Я на достаточно закрыла глаза. Я достаточно терпела. Дадли, — ком подступил к её горлу, мешая говорить, — Дадли мой сын, — тяжело выдохнула она. — Я буду любить его всегда. Любым. Но и ты мой сын тоже. И тебя я тоже очень-очень сильно люблю, — женщина снова всхлипнула, и глаза её наполнились слезами. — Я не переживу… Я не переживу, если потеряю ещё и тебя, — сквозь сдерживаемые рыдания пробормотала она и вновь закрыла лицо руками.       Гарри вздохнул и взглянул в распахнутое окно.       На выстриженной лужайке дома напротив был брошен ярко-розовый детский велосипед, и осенний ветер трепал цветные ленточки, повязанные на его ручках.