Всякая стена разрушится до основания

В свои шестнадцать Леви Аккерман известен всему Подземному Городу: у него дурная репутация и новёхонький краденый привод, с которым он управляется на зависть всем армейским. Леви — самый настоящий бандит, и у него, может, есть принципы, но святого — ничего. И это не беда, была бы крыша над головой. У Леви есть. Очередная, отобранная силой у какого-то говнюка, наживающегося на детях. Скоро и её не будет, когда местные авторитеты пронюхают о его местонахождении — тогда ему придётся удирать, чтобы не ввязываться лишний раз в неприятности. Но пока что суетиться ни к чему: Леви чинит лежанку, покупает скромную пожелтевшую от времени, но чистую простынь и совсем редко теперь выбирается на поверхность, чтобы достать лекарства Айзеку. Айзеку немногим больше четырёх, и его мать иногда смотрит так, что Леви земли под ногами не чувствует: с сжимающей сердце благодарностью, молчаливым благоговением. У неё красивое, какое-то звёздное имя, Эстер, у нее тёмные кудрявые волосы, не отливающие, как его, в синеву ночного неба на поверхности, которое тем чернее, чем глубже под землёй ты заперт. В ней нет ничего из наземного: она бледна, как никогда не видевший солнца человек, худа той нездоровой худобой, что отличает плохо питающихся людей, и ей никак не дашь девятнадцать; ростом ещё ниже Леви, она знает только, как выживать, и не знает совершенно ничего про то, какой жизнь может быть. Они теперь соседи, и когда Леви впервые приходит в новый дом, Эстер плотно захлопывает свою дверь, завидев его. Как будто заранее решив, что он обязательно ей навредит. Леви не спрашивает: может, каждый, кто был здесь до него, причинял ей страдания. В следующий раз он видит её с маленьким мальчиком, и Эстер перепуганно прячет тощего ребёнка за собой, прикрывая изодранной юбкой. Аккерман проходит мимо, не желая вступать в диалог и тратить время на объяснение: её мысли не его забота. В третью их встречу Леви приходится вмешаться: делец по имени Ханс, с которым Аккерман мельком знаком, требует у Эстер денег. Он трясёт её за плечи, и голова её мотается из стороны в сторону, будто не прикреплённая. Леви кажется: тряхнёт ещё раз, переломит позвоночник. — Хотел чего, уважаемый? — Леви сперва бьёт, а потом задаёт вопросы. Ханс сплёвывает выбитый зуб и кровь на землю и смотрит на него с опаской, будто узнаёт. — Только то, что моё. Эта сучка должна мне денег. Леви оборачивается на Эстер. Её трясёт, она крепко держится за Айзека, но кивает на его молчаливый вопрос — должна. — За дом? — уточняет Леви. — За лекарства для пацана, — презрительно кидает Ханс, как будто считает, что человеческая жизнь не то, на что стоит тратиться. Леви смотрит на мальчика; иногда по ночам он слышит его захлёбывающийся кашель. Редкий ребёнок в этой клоаке не болеет — редкий выживает. — Хватит? — спрашивает Аккерман, отсчитывая в протянутую руку три монеты. — Да, — скривившись, говорит делец. Леви даёт ещё две и на всякий случай поясняет: — Ты меня здесь не видел, — и выразительно косится на валяющийся на земле зуб. Ханс, поняв намёк, кивает. — Не возвращайся. Эстер всё еще трясёт, когда он проходит мимо, но она хватает его за рукав, а потом, когда он разворачивается к ней, и за руку. Её холодные руки, как будто вся кровь в ней застыла от ужаса, с благодарностью сжимают его ладонь. — Как вас звать? — спрашивает она тихим, надломленным голосом, и Леви точно знает, что ни читать, ни писать, ни правильно строить предложения она не умеет. Он называет ей своё имя и узнаёт её. Затем узнаёт имя мальчика, прячущегося за её юбкой. «Младший брат», — думает Леви, даже не представляя, что тщедушной девчонке перед ним может быть больше тринадцати. Но Эстер говорит: «Сын», — и Айзек улыбается ей почти без усилий. Той улыбкой, которой в нижнем мире не водится — она никогда не доживает до срока, до взросления, до зрелости. Леви спрашивает зачем-то, какие лекарства им нужны, хотя знает, что за лекарствами придётся подняться. Не самый лучший момент для него оказаться на поверхности: стража ещё не угомонилась с прошлой кражи, и его точно ищут. Но повод кажется важным. Эстер в ужасе мотает головой. — Мне не нужны твои деньги, — успокаивает Леви, и пугает её этим ещё больше. — И всё другое тоже не нужно, — добавляет он. Внизу, в этой яме, не существует одолжений и добрых дел. Или большинство жителей с ними просто не сталкиваются: за всё приходится платить, и денег никогда нет. Леви знает, как расплачиваются те, кто влезает в долги. У мужчин обычно забирают зубы: если они здоровые, их можно выгодно продать наверху. Женщин предпочитают использовать для других целей; не потому, что на их зубы нет спроса, а потому, что тут все голодные до тепла. Любого, отобранного силой и против воли — тоже. Но Эстер упрямится и отводит Айзека в дом, так и не сказав Леви про лекарства. Упрямство её проходит через пару ночей, с первым приступом захлёбывающегося кашля у Айзека. Леви сперва пытается заснуть, но это бульканье через стенку, как будто кто-то воду из лёгких выкашливает, не оставляет ему ни шанса. Он стучится в соседнюю дверь, и когда Эстер открывает ему, спрашивает ещё раз. Она говорит, какое лекарство покупала у Ханса, и вдруг принимается всхлипывать, протягивает к нему руки и уверяет, что будет вечно помнить его доброту, даже после смерти. Леви морщится от её слёз, от её чувствительности, но на минуту позволяет себя обнять. Потому что для него это ново.

 В мире нет другого существа, которое будет помнить его за доброту. Даже после смерти.

***

Он иногда заходит в гости. Хотя предложить ему Эстер ничего не может: ни еды, ни огня, ни улыбки. Но его в этом доме неотвратимо ждут, и уставший, будто уже три жизни прожил, шестнадцатилетний Леви засыпает мёртвым сном на косом стуле под тихий и слабый голос Эстер. Она мурлычет какой-нибудь незатейливый мотив, которого в жизни не слышала, потому что в Подземном Городе неоткуда взяться музыке, и Леви снится небо на поверхности. Бесконечная, простирающаяся над головой синева, ныряющая за горизонт насколько хватает глаз. Просыпается он либо от холода, либо от слабого кашля Айзека, которому лекарства помогают постольку-поскольку. Они поддерживают в мальчике жизнь, но не способны помочь ему выздороветь. Леви не говорит об этом Эстер. Потому что иногда она улыбается так, как будто всё хорошо. Однажды он приходит, зажимая рваную рану на боку, даёт ей в руки иголку и просит зашить. На её лице не отображается ни страха, ни сомнения: Эстер боится только за сына, никогда за себя или за кого другого. Крови она тоже не боится: в Подземном Городе страхи не то, что поможет тебе выжить. Хиленькая, щуплая, она проталкивает иголку через рваные края раны с такой силой, словно пытается залатать что-то внутри него. Будто Эстер видит в нём душу, которую ещё не поздно зашить. Пока она кипятит ткань для повязки, Айзек устраивает Леви настоящий допрос: где был, а как, а почему. Вместо того, чтобы сказать правду, Леви придумывает какую-то невнятную сказку про неравный бой с гигантами и в доказательство кивает на своё УПМ в углу. Айзек восторженно пищит, и в его глазах Леви видит ту жизнь, какой у него никогда не будет — под небесами. Следующую неделю в гости ходят к нему: Аккерман позволяет Эстер менять повязки, потому что сам правую руку поднять не может — сломанные рёбра трещат, и Эстер опасается, что её швы разойдутся. Она настаивает, и Леви слушается. Потому что о нём она заботится почти так же, как об Айзеке. Когда она нагибается, чтобы туго перебинтовать рану, перекладывает клубок повязки из одной руки в другую за его спиной, от волос её пахнет кипячённой водой, и этот запах сильно отличается от затхлого земляного, которым пропитана вся жизнь Леви. Эстер заканчивает бинтовать и хочет распрямиться, но он не пускает: грубовато хватает за руку, тянет на себя и не просит — требует. Эстер целует его с какой-то грустью, и Леви кажется, это потому, что он соврал: он сказал, что ничего от неё ему не нужно, и нарушил слово. — Ничем не лучше остальных, да? — шепчет Леви во влажные губы и прогоняет её не словом, но взглядом. Эстер поднимается и смотрит на него, как на неразумного, озлобленного ребёнка. Леви почти верит теперь, что ей девятнадцать.



***



Через несколько дней у Айзека случается приступ — Эстер, не желая его тревожить, молчит, что лекарства кончились, пока он валялся перевязанный. И Леви злится. Но когда он заходит, чтобы проверить мальчика, извинения вылетают сами собой. Потому что он помнит свою мать, у которой никто прощения не просил; потому что не собирается уподобляться тем сволочам, с которыми постоянно имеет дело, и прогибаться под жизнь — становиться всем тем, что он презирает. Объяснить это Эстер у него не получается, или он просто не пробует. 

Леви садится на стул и смотрит, как она баюкает Айзека до тех пор, пока кашель его не проходит. Когда он спит, он обычный ребёнок с обычными снами — во сне он не болеет. А после Эстер садится латать старенькую рубашку, и Леви поднимается, чтобы уйти. 

 — Сядь поближе, — вдруг говорит она своим тихим голосом и слабо улыбается. Леви в замешательстве, но с показным спокойствием выполняет её просьбу, а Эстер протягивает руку к его голове, гладит по волосам, для удобства остриженным на армейский лад. А затем вдруг целует его в лоб, щёку, пальцы, губы. — Что бы мы делали без тебя? — не требуя ответа, спрашивает она и крепко, порывисто обнимает, прижимается всем телом, и Леви чувствует сквозь ткань острые ключицы, грудную клетку, рёбра. Всю эту остроту он забирает себе.

 Леви совсем не знает, что делать, но испытывает все чувства разом: восторг, стыд, замешательство, печаль. Эстер знает всё, но, кажется, не испытывает ничего кроме грусти. Он обматывает её в свою простыню, чтобы не простудилась, и ночь не отпускает от себя. Она спит беспокойно, возится и слегка подкашливает, но Леви крепко прижимает её холодное, тщедушное тело к себе и забывается спокойным сном. Подземный Город на непродолжительные часы кажется ему не таким уж плохим местом. 



***



Эта стена обрушивается внезапно, и Леви совсем не готов к падению. 

Странный, жизнерадостный парень по имени Фарлан, с которым Леви знакомится по глупой случайности, предлагает ему дело. Да такое, о котором в одиночку и помыслить сложно. Леви соглашается: добыча хороша, план продуманный, риск того стоит. Он оставляет Эстер недельный запас лекарства и отсутствует лишь на день дольше запланированного. 

 Когда он возвращается, дверь ему открывает Айзек с совершенно пустым взглядом. Леви не спрашивает, лишившись способности говорить, и мальчик тоже молча указывает в дальний угол, на кровать. Когда Леви касается тела, руки у Эстер ещё холоднее, чем обычно. Ледяные, как зимняя ночь. Вся подушка в кровавых брызгах, а лекарства на тумбочке ровно столько, сколько должно хватить Айзеку. 
 — Давно? 
 — Сегодня утром, — безжизненно отвечает ему мальчик.

 Леви вспоминает, как слабо Эстер кашляла ночами, словно у неё не было сил заходиться тем мокрым кашлем, которым давился Айзек. Он думал, что это из-за затхлого воздуха, из-за холода, из-за плохого питания. Но правда ли думал – или догадывался и просто решил не обращать внимания? 
 — Идём, — говорит Леви и берёт ребёнка за руку, такую же холодную, как и у его матери. Айзек дёргается как-то слишком живо для той безжизненной статуи, которой он был секунду назад. Когда Леви поворачивается к нему, он видит только гнев. Он видит того, кем сам был в пять лет. 
 — Где ты был? — кричит Айзек, и давится злыми, беспомощными слезами. — Где? — требует ответа мальчик. 

 Леви не хватает духу и в этот раз придумать сказку про гигантов. 

Приходится применить силу, чтобы ребёнок пошёл с ним. Приходится применить связи, чтобы похоронить Эстер не в этой дыре, а на поверхности. Леви тратит на это все деньги, которые заработал при помощи Фарлана. Прежде чем покинуть дом, в котором и так слишком задержался, он трёт его до невозможного блеска. Пока пальцы не начинают саднить. Пока в доме не начинает пахнуть, как от волос Эстер — кипячёной водой.
 — Ты же знаешь, что этот парнишка не жилец? — уточняет Фарлан, впервые встретившись с Айзеком. Он не спрашивает, откуда Леви его взял и кем они друг другу приходятся. Он не спрашивает, почему Аккерман заботится о нём и зачем тратит столько денег на лекарства, которые всё равно не помогают. И Леви ему за это признателен, поэтому отвечает честно:
 — Знаю. Это ничего не меняет. 

 Но это меняет всё, потому что теперь ему придётся быть тем, кто станет помнить чужую доброту. Как бы он ни старался её забыть.