Всякая стена разрушится до основания

— Петра Рал, капитан, — низенькая рыжеволосая рядовая называет своё имя и отдаёт честь. Хотя об имени её никто не спрашивает, а неформальная городская обстановка увольнительной не требует соблюдать субординацию. — И? — лениво уточняет Леви. Он знает Петру, точнее, он наслышан о ней: пронырливая девчонка только-только из кадетов, пятый отряд, отличные рекомендации, любовь товарищей и нормальная переносимость стрессовых ситуаций; хороша в командной работе, незаменима при операциях, вовлекающих большое количество разведчиков — он слышит всё, что творится в гарнизоне. И совершенно не предполагает вместе с тем, чего она от него хочет. У него выходной, в самом-то деле. Первый и чуть ли ни единственный с тех самых пор, как началась бесконечная жизнь под командованием Эрвина Смита. И Леви не просит о многом: идёт в город, садится у площади напротив фонтана и хочет только, чтобы его никто не трогал, ни родные разведчики, ни заинтересованно косящаяся военная полиция, снующая туда-сюда по улицам Троста. А тут эта девчонка откуда ни возьмись, которой, конечно же, нет никакого дела, что вчера он еле-еле отбился от просьбы местной сумасшедшей притащить ей гиганта, и теперь просто собирается прикрыть уставшие глаза, вытянуть затёкшие ноги и подышать. Девчонка явно в замешательстве. Её неформальный вид (видимо, рядовая тоже в увольнительной) не вызывает в Леви неприязни: простое и чистое платье, по которому легко можно узнать очень небогатых, но всё же не бедствующих представительниц Среднего города, вычищенные до гладкого солнечного отражения сапоги, застёгнутая на все пуговицы отглаженная накидка, — в ней всё ровно и строго до предела, ни одной лишней линии, ни одной выбивающейся детали. И капитан даже не против на неё посмотреть подольше, если вдруг она согласна молчать. — Вы приказали прибыть на площадь к 15.00, сэр, — полувопросительно рапортует она и смотрит так, будто подозревает у него слабоумие. Но слабоумия у Леви нет. Он бесконечно задолбан идеями Ханджи, замотан инициативностью Смита, просто изнывает от количества бумажной работы в штабе и чувствует обычную для себя усталость трёх прожитых жизней. Но слабоумие — это слишком. Он скорее позволит Ханджи переночевать в своей комнате, чем забудет хоть один из отданных приказов. — Не приказывал, — лениво спорит Леви и сразу же понимает, что варианта только три: эксперимент очкастой, подкол Эрвина или обычная бюррократическая путанница. — Но как же, вот ведь… — растерянно щебечет девчонка и протягивает ему бумагу с подписью и печатью гарнизона. Оформлено всё, как официальный приказ, и имя стоит его в подписи, только вот почерк явно смитовский, с проклятыми загогулинами и сильным наклоном вправо. Леви даже не спрашивает, зачем — берёт бумагу и внимательно изучает содержимое. — Боюсь, рядовая, мы с вами оказались жертвами в планах начальства, — под непонимающим взглядом Петры Леви комкает письмо и запихивает его в карман. Уничтожать улики он не собирается — скормит Смиту. — Планах, капитан? Скорее, в идиотических проделках. Леви не представляет, откуда Эрвин берёт время, чтобы регулярно портить ему жизнь, и почему считает себя бессмертным. Но милая юная Петра, по-детски растерянно хлопающая глазами и при этом по-солдатски вышколенно застывшая по стойке смирно, совершенно точно не причём. Не виновата она, что Эрвину под руку попалась. — Свободны, рядовая, — вместо пояснений командует Леви и смотрит, как девушка, немного поколебавшись, отдаёт честь (платье её смешно диссонирует с обыденностью солдатского жеста) и оставляет его в покое, направляясь вверх по улице. Леви про себя отмечает, что гарнизон в другой стороне, откидывается на спинку лавки и прикрывает глаза. Погода солнечная, как волосы у рядовой Рал. Когда он возвращается, Смит первым делом спрашивает, как прошёл его день. Леви смотрит так, что всякое желание говорить с ним должно исчезнуть на корню. Ему совершенно неинтересно участвовать в мракобесии, задуманном Эрвином. Леви не знает, что именно он задумал, но уверен, что за свой счёт развлекаться начальству не позволит. — Я думаю, тебе нужен личный отряд, — вдруг говорит Эрвин, и этого капитан никак ожидать не может. Личный отряд и девчонка, с которой Смит его сегодня познакомил, по-другому и не скажешь, отчаянно не вяжутся в его мозгу в единую идею. — Поясни, — Леви ставит стул и присаживается без разрешения. Эрвин на такие мелочи не обращает внимания: Эрвин глобалист, и ему нет никакого дела до поведения подчинённого, пока оно не выходит за пределы его кабинета. — Выглядишь паршиво, — Смит и правда поясняет, только вот причина у него странная. — Тебе неприятно смотреть на мою усталую рожу? — как всегда бесцеремонно и грубовато шутит Леви. — Извини. Пропустил тот момент, когда моими обязанностями стало ублажать твой взыскательный взор. — Будет личный отряд — часть работы сможешь им отдать. Нужны ребята, которым даже ты бы смог доверять, — у Смита потрясающая способность рассказывать план откуда-то с середины. А ещё у него совсем нет совести и понятия личного пространства, когда это личное мешается со служебным. Часть про отряд Леви понимает. Часть про Петру — нет. — А женщина-то при чём? — на свою голову уточняет Леви. — Какая женщина? — искренне удивляется Эрвин. Леви сует ему под нос письмо. — Рал? Так она лучшая в своём выпуске, и в отряде не последний боец. Ты её статистику видел? Научит вас всех слаженной командной работе. Хотел отправить её к тебе сегодня, а потом вспомнил, что ты в городе. Пришлось и ей на день увольнительную дать. Быстрее наберёшь — быстрее поспишь. «То есть, всё-таки в отряд». Леви нет дела до формальностей вроде наград, но со статистикой он не спорит: не каждый хороший боец обязательно убийца, но в разведке — только так. Леви смотрит на Смита, и любой другой уже бы скрылся под столом и молил о пощаде. Но Эрвину никогда не достаточно: он чует опасность и становится ещё более дерзким. — А ты что подумал? — не сдерживая раздражающего смешка, закономерно интересуется Смит. Леви издаёт звук, похожий на цоканье, и выдаёт проклятия смитовскому остроумию. Эрвин, этот спокойный и собранный, серьёзный и сообразительный мужчина, хохочет ему в лицо, как какой-то семилетка. Эрвин хохочет ему в спину, когда Леви, удаляясь спокойным и выдержанным шагом, грохает дверью так, что стены кабинета трясутся. Хохот Эрвина гремит в ушах, когда по пути он натыкается на Ханджи и расщедривается аж на три нелестных эпитета. Ханджи всё равно: она его не слышит, занятая своими чудесными записями о гигантах из-за стены. А Леви слышит только хохот Эрвина и навязчивую мысль «не рядовой — женщина». Против женщин в отряде он ничего не имеет, против Рал — очень много.

***

— Не так, сэр, лучше накрест, — прерывает его мучения вдруг возникшая Петра. У Петры талант заставать его врасплох: то ли она просто везде за ним таскается и ждёт подходящего момента, то ли даже вечно настороженный Леви не определяет её присутствие как угрозу — чёрт её знает. Леви поднимает на неё глаза, смотрит на плоды трудов своих в неверном свете костра и молча протягивает бинт. — Давай сама тогда, — нисколько не оскорблённый исправлением от подчинённой, предлагает он, и Петра с готовностью инициатора принимается бинтовать его руку, стёсанную о ветку. За всё время, что он сражается с гигантами, не получил от их лап ни одной травмы, а сопутствующий ущерб всё равно его настигает. Словно кто-то свыше раздаёт то, что не додал. Леви слишком удачливый, видимо, чтобы сдохнуть в пасти чудовища, поэтому приходится обходиться малым: синяками от столкновения со случайными предметами в пылу боя, мелкими царапинами, глупыми повреждениями, которых можно было бы избежать. Особенно ему. Но Леви вытаскивает своих и чужих людей из лап гигантов, и ему как-то наплевать на сопутствующий ущерб. Петра бинтует ровно и спокойно, будто раньше была медсестрой, даже ночной полумрак её не смущает. Леви за столько лет так и не научился всем трюкам идеальной перевязки. Товарищу помочь он может, себе — постольку-поскольку. Есть вещи, которые даже ему не даются. Медицина — одна из них. Вторая, видимо, общение, потому что Петра, довольно болтливая по поводу и без, за всё время службы в его личном отряде даже не пробует с ним разговаривать. Миссии и стратегию они обсуждают все вместе, но чтобы помимо этого и словосочетания «ваш чай, капитан» Рал ему лично хоть слово сказала, он что-то не припомнит. Может, это из-за его репутации в разведке, а, может, из-за того, что первое и последнее их личное общение кончилось не очень: мало того, что девочку тогда в город отправили, так ещё и ничего не объяснили. Леви не то чтобы чувствует себя виноватым за ту дурацкую случайность и финальное решение взять Рал в отряд, просто с этими четырьмя и правда легче. Отдача у них стопроцентная, а доверие к его приказам и другу другу какое-то безусловное. Они вместе всего пять месяцев, что довольно долго для среднего срока жизни разведчика, но работают так слаженно, будто с них началась вся разведка. Леви даже не подозревал, как нуждается в личном отряде, пока Бозард, Щульц, Джин и Рал не появились в его жизни. И подчинённые из них настолько толковые, что Леви не составляет никакого труда признать их товарищами не формально, а на деле. Субординация, впрочем, от его доброжелательного — насколько хватает в Леви этой доброжелательности, конечно — отношения к подчинённым не страдает. Возможно, они и не догадываются вовсе о тёплых чувствах начальства: у Леви на каждый день два выражения лица, обыденно-равнодушное (для всех) и брезгливое (для гигантов и грязи), и ограниченный словарный запас, частенько состоящий из нелестных эпитетов и грубых ругательств. Улыбки и похвалы не достаётся никому — Леви плохо умеет улыбаться, а хвалить — и того хуже. Но его сердечные резервы, если покопаться, безграничны. Безграничны потому ещё, что уже очень долгое время пусты. — Возьми выходной после этой миссии, — говорит Леви, обращаясь к сосредоточенной Петре, затягивающей идеальный узелок из концов повязки. Говорит и не боится сглазить: до Стен два шага, и даже если вдруг гиганты начнут ходить по ночам и нападут прямо сейчас, здесь будет легко от них отбиться. Он сам старается ничего не планировать и ненавидит фразы «по возвращению» и «после миссии» — это глупо. Быть в чём-то уверенным при их жизни, при их службе, при бардаке, который творится в мире — глупо. Но Петра выглядит немногим лучше него: осунувшаяся, с тёмными кругами под глазами, в пыльной форме, — и Леви вдруг планирует. Он начальник, поэтому за других можно. — Капитан? — Петра поднимает на него взгляд, и Леви чудится в её глазах секундное опасение. — Я плохо справилась? — уточняет девушка. Значит, не чудится. Леви хорошо известна человеческая привычка додумывать за других, но тут, видимо, он сам просчитался: нельзя ни с того ни с сего сваливаться на человека со своим вмешательством, даже если это что-то вроде заботы. Леви хочется заботиться о подчинённых, потому что кроме него некому: Ханджи только о своих экспериментах думает, для Смита люди и вовсе расходный материал. Леви вздыхает. Им движет только понимание: он знает, как сложно приходится в любых вылазках, а уж в продолжительных — тем более. Он немножко ещё старается не думать о том, насколько сложнее женщинам во всех этих условиях. Не только из-за природных неудобств, но и потому, что от них требуется столько же: усилий, работы, выносливости. И им в довесок приходится слышать всякое: пусть дисциплина во всем Разведкорпусе железная, но новобранцам и семнадцати нет. Это осложняет жизнь. Действительно осложняет. — Как все, — нейтрально, но честно отвечает он. «Как все» — Петре ужасно подходит. Она настолько часть команды, что Леви иногда кажется: его четвёрка и в повседневной жизни неразлучна. Если бы у них ещё была повседневная жизнь. — Ну тогда и выходной мне не нужен, — улыбается Рал и возвращает ему оставшийся кусок бинта. — Вам же не нужен. А я член вашего отряда, и должна быть как мой капитан. О, Леви нужен выходной. Может, даже неделя. И восхищение Петры его отсутствующим величием Аккермана вовсе не радует.

***

Леви спасает её от лап гиганта однажды. Ловит болтающееся на тросах и брыкающееся тело у самой ладони, рубит гигантские пальцы и перехватывает девчонку со сломанным приводом поудобнее, пока рассекает шею гиганта. Петра цепляется за него, чтобы не рухнуть на землю с вышины стволов деревьев, не только руками, но и ногами, перекрещивая их у него за спиной. Наверное, она не вполне отдаёт себе отчет в своих действиях, и Леви кажется, что это её первый промах, первое настолько близкое знакомство со смертью. Не чужой — собственной. Пальцы её нервно трясутся, их дрожь на его шее отдаётся прямиком в позвоночник, зубы выбивают дробь, и всё, что бежит по её венам — страх, облегчение и бешеная доза адреналина. Его столько, что Леви чувствует его привкус у себя во рту, когда Петра целует его глубоко и настырно. Аккерман не удивляется: за время службы, да и раньше ещё, чего ему только ни приходилось видеть; самые разные люди, пережив знакомство со смертью, отмечали жизнь немыслимыми способами. Петра вот, вместо того, чтобы молиться, рыдать и орать во всю глотку, целует его, и это её способ торжествовать, праздновать победу, отметиться среди живых. Такой простой и логичный, что Леви не принимает на свой счёт. Леви уверен, после она попросит прощения, напросится на наказание и восстановит статус Кво, поэтому не видит ничего зазорного в том, чтобы немножко поторжествовать вместе с девчонкой, которая сегодня не умерла. Отвечает ей он лениво и сдержанно, но всё же с видимой охотой; Петра, получившая поощрение, прижимается ещё ближе, так, что кожаные ремни трещат, или, может, рёбра. Воздух свистит в ушах с небывалой прытью, и капитан вовремя замечает, что как-то слишком разогнался — чего доброго, врежутся в дерево, раз уж гигантов поблизости нет. Бездумное лихачество Леви не ценит, позволяет его себе лишь в исключительных случаях. Вросшая в него Петра — случай исключительный. Но ноги неотвратимо касаются земли, и разделенное празднество не мешает ему по приземлению, с усилием и неохотой, отлепить от себя накачанную адреналином девчонку, таращащуюся на него как на святого, что несколько не вяжется с полубезумным и безотчётным огоньком вожделения в её и совершенно не её янтарных глазах. Но через секунду лицо её теряет всякое выражение; ноги у неё подгибаются, и, лишённая опоры и способа отметиться в живых, Петра опадает на землю с совершенно пустым взглядом. Леви распоряжается, чтобы подоспевший Гюнтер усадил её в повозку к раненым. Он мог бы сам, но чёрт его знает, как Рал отреагирует теперь на касание. — Закутайте её во что-нибудь, — приказывает Леви, хорошо знакомый с послешоковым состоянием. Он иногда, пока они возвращаются, оборачивается на повозку. Петру уже не трясёт, но она всё равно кутается в накидку, будто в попытке защититься от грядущих бед. А они грядут. Леви знает, потому что это жизнь солдата, и всё, что Петра переживет, всё, что вынесет, навсегда останется с ней. Вопреки ожиданиям, извинений он не получает, ни личных, ни формальных. Но это даже к лучшему. Как и то, что Петра вообще не упоминает этот случай. Леви даже думает, может, она и не помнит ничего. Но как не помнит, если за спасение она его всё-таки благодарит. — Спасибо, что не бросили, капитан, — формулирует Рал, и у Аккермана дёргается глаз: вроде благодарность, а вроде бы и сомнение в его человечности. Как будто он может хоть кого-то бросить. Что за идиоты у него в отряде? И каким монстром он себя сделал, если даже они, так отчаянно близкие, всё ещё не видят в нём человека? Теперь, правда, и чудовища не видят — видят героя. — Что бы мы делали без вас, капитан? — восторгается Петра, и восторг её перекочёвывает на лица Оруо, Гюнтера и Джина. Аккерман принимает восторг холодно. Он малодушно и совсем не благородно предпочёл бы, чтобы в благодарности Рал было больше вещественного (языка и рук вполне бы хватило), зато теперь она хотя бы с ним разговаривает. Как могла бы разговаривать со стенами в храме и истуканом каким. Но прогресс налицо.

***

Новобранцы жмутся от него по углам. Чутье сопляков не подводит: капитан действительно не в себе всю неделю. И достаётся за это какому-то случайному солдату, бросившемуся на десятиметрового в одиночку, чтобы прикрыть товарища с повреждённым приводом. Он проигрывает заведомо, и даже не пробует дёргаться в огромных лапищах монстра, будто вонючая, грязная, унизительная и ничтожная смерть его устраивает. Семнадцать часов назад он прощался в отцом и сестрой, свесившись с лошади, и был готов к 44 походу за стены. Леви видел, как он обнимает отца, с каким обожанием и гордостью смотрит на младшую сестру. И Леви совершенно выводит из себя, что этот солдат, которому есть, за что бороться, которому есть, ради кого жить, сдаётся вот так бездарно, умирает вот так просто. Аккерман не позволяет: десятиметровый еще не растворился до конца молекулами пара, а капитан уже вытрясает из рядового душу, пережав горло и задрав к небесам. — Что, говна кусок, думаешь, сдохнешь здесь и всё? Думаешь, умереть легко? Подумай о тех, кого оставишь после себя — каково будет им? Что они будут чувствовать, зная, что не уберегли? — разоряется Леви и чувствует, как ширится пространство: солдаты, даже раненые, отползают всё дальше, и только Эрд и Шульц пытаются заставить начальника отпустить бедолагу. Они наваливаются вдвоём, но Леви не чувствует веса — Леви чувствует гнев. И невесомое касание к руке — справа стоит Петра, со своим упрямым взглядом и нахмуренными бровями, и раздосадованно не одобряет его поведение. Будто это он ведёт себя как глупый ребёнок, а не провалившийся вояка. — Вас командир Смит вызывает, капитан, — мрачно рапортует она, и Леви делает шаг назад. Джин и Гюнтер, потеряв сопротивление, шлёпаются на задницу, вояка пытается отдышаться, когда Леви разжимает хватку. По Петре сложно понять, блефует она или Эрвин правдо всевидящий, поэтому Аккерман ступает вслед за ней. — Борись и защищай, пока есть кого. Иначе ты просто скот, — оборачивается он к солдату, прежде чем уйти, и следует за Петрой в гнетущей и задумчивой тишине. — Капитан, вы кого-то не уберегли? — вдруг спрашивает рядовая, наслушавшись его речей. Страшно начать считать. Страшно даже подумать. Сколько? Десятки, сотни, тысячи — одного? Леви боится, что начнёт считать и никогда не закончит. Он не даёт ответа, даже не кивает, но Петра и так всё прекрасно видит по его лицу. — Мы сражаемся, чтобы этого не происходило. Мы все хотим, чтобы мир был другим. Но так нельзя, капитан. Так вы ничего не измените, — говорит она, и, может, впервые отчитывает его так же, как отчитывает порой Оруо, как спорит с Гюнтером и предостерегает Эрда. Он не чувствует, что виноват, но бесконечное сострадание к нему, вдруг поселившееся во взгляде Петры, даёт шанс переосмыслить. — Все люди кого-то теряют, и я сочувствую вашей утрате, — голос её делается по-настоящему скорбным, и Леви слышит в нём отголоски собственных задушенных слёз. Он опускает голову под этим немым благословением: девочка Петра признаёт его человеком. И разговаривает с ним теперь только так — как с человеческим существом. И деться от этого — только в пустоту.

***

Петра моется быстро, как и все опытные бойцы: три минуты в лучшем случае, даже в казармах. А на вылазках, если они натыкаются на реку или озеро, и того меньше, хотя ночью бояться некого, разве что собственных товарищей. В этот раз точно некого: за стенами только отряд Леви. Капризы Ханджи становятся всё отчаяннее, и у этой женщины какой-то одному Богу известной магией получается капать на мозги даже Эрвину. — Леви, Ханджи нужен гигант, — обречённо сообщает ему усталый Смит, который разве что ноги от учёной унес, но не честь и достоинство. Зои, думает Леви, не могла бы стрясти с него больше, даже будь они женаты. Эрвина сложно назвать подкаблучником, и Леви, как здравомыслящий человек, даже в тайной страсти к Хаджи его заподозрить не может, поэтому не пытается понять, как этой чокнутой удаётся вертеть бравым командиром и почему сильнее всех при этом страдает сам Аккерман. — Ханджи может идти на хуй, — отзывается капитан под одобрительный возглас Оруо, но из-за угла раздаётся: «О, я с радостью!» — слишком в духе Ханджи, чтобы быть правдой, и Леви позорно, но неторопливо ретируется с места событий. Видимо, в наказание за стены, в район Марии, они идут впятером. — Да ладно, тут недалеко, это даже не вылазка, — напутствует Зои, и Леви всё-таки дотягивается до её плеча сапогом. — Со стремени соскользнуло, — врёт он без улыбки. Ханджи наплевать — она полна своего обычного энтузиазма. Её может хоть лошадь в голову лягнуть, ничего с ней не станется. Они выслеживают нужного гиганта целый день: у гребаной очкастой ещё и конкретный запрос. Шестиметровый, если есть, то лучше девиантный. Леви матерится сквозь зубы, но решает посвятить день поискам девиантного. Не найдёт — пошлёт Ханджи с чистой совестью без ущерба для человечества. Но нужный всё-таки находится, как назло или из-за магии очкастой. Только больно этот урод прыткий, и отряду приходится сперва гнаться за ним, а потом разыскивать по всей деревне, когда-то бывшей жилым поселением в пределах Марии. Теперь деревни нет: раскрошившиеся от времени или просто растоптанные гигантами дома — куча досок, но каменные сооружения, вроде колодцев и зернохранилища, пустого, к сожалению, остались. Они ищут до ночи. И Гюнтер здраво предлагает дождаться рассвета: гигант вылезет из своего укрытия, и можно будет отдать его учёной на растерзание. Аккерман кивает, одобряя план, и чувствует, как влажная рубашка прилипает к спине — ночью летняя жара спадает, но дневная гонка напоминает о себе несвежей одеждой и запахом. Леви отправляет всех мыться к ближайшему колодцу. И это чертовски удобно, если вас четверо мужиков: Гюнтер резво выливает на мыльного капитана ведро воды, и вместе с грязью из Леви уходит дыхание. Колодезная вода ледяная. Леви с угрюмой радостью отвечает Шульцу тем же. — Тебе полить? — спрашивает Оруо, закатывая рукава чистой формы, когда настаёт очередь Петры идти к колодцу. Леви понимает, что как-то не подумал над опцией найти хотя бы ручей. Он всё ещё не имеет ничего против женщины в отряде, — давно привык, что в армии нет пола, — но в такие минуты очевидно, насколько это неудобно. Впрочем, Петра всегда сама о себе думает, потому что знает — им не в домёк. К тому же, предложение Оруо, кажется, тревожит её не меньше, чем всех остальных членов отряда. — Я видела кадку. Натаскаю в неё воды и вымоюсь. — С ума сошла! Ты ж там насмерть окоченеешь, — рационально замечает Эрд. Петра смотрит на капитана, видимо, в поисках подтверждения. — Холодно, — говорит Леви, признавая, что даже ему холодно просто обливаться. Потому что если не признается, Петра ведь полезет, и не факт, что не подхватит воспаление лёгких или ещё что похуже. Она на секунду останавливается в замешательстве, а затем простодушно машет рукой, будто не видит в этом ничего затруднительного. — Что-нибудь придумаю, — рядовая перебрасывает свежую рубашку через плечо и бодро топает к колодцу. Леви забирает у неё ведро, когда она вытягивает его, наполненное, со дна колодца; подходит он со спины, поэтому Рал чуть не подпрыгивает при его появлении. И оборачивается, перепуганная, с пылающими щеками и очень удивлённая, словно это крайне великодушно с его стороны, а не просто исключительно глупо. — Не бойся, подглядывать не буду, — скабрёзные шуточки всегда выходят у капитана особенно убедительно. Потому что говорит он их без улыбки, и из-за совершенно бандитской рожи кажется, что Аккерман был рождён для всякой похабщины. Но Петра тоже не улыбается, и Леви, так и не дождавшись от неё хоть какой-нибудь реакции, отворачивается, чтобы она разделась, зачерпывает из ведра воду глубокой миской и вытягивает руку на высоту роста Петры. Смотрит он, разумеется, совсем в другом направлении — туда, где горит костёр, разведённый разведчиками. — Скажи когда, — терпеливо ждёт Леви. — М-можно, — через несколько секунд неуверенно отзывается Петра и охает, когда Леви переворачивает миску, и весь этот первый ужас и восторг от ледяной воды смешиваются в резком выдохе. У Аккермана симптоматично дёргается палец, но он снова зачерпывает воду и вытягивает руку. Он слышит, как вода стекает с тела Петры, как она переминается с ноги на ногу, потому что стоять в ледяной луже неприятно, но упрямо не перестаёт говорить это своё «можно», пока ведро не оказывается пусто, потому что другие же выдержали целое ведро. Леви так сосредоточенно вглядывается в отблески костра, что перед глазами мухи ползут напополам с цветными кругами. Это помогает игнорировать случайные осечки: когда он выставляет руку слишким низко (потому что, капитану приходится быть честным, они почти одного роста) и на мгновение касается плеча или головы Петры тыльной стороной ладони; или когда Рал сама с закрытыми, чтобы мыло не попало, глазами ошибается в расстоянии. Но всё. — Хватило? — интересуется Леви и чуть не поворачивает голову к подчинённой, исключительно на автомате. — Х-хватило, — отзывается девушка, и на этот раз слова выходят у неё нетвердыми от холода, а не от испуга. Во всяком случае, Леви на это надеется. Он кивает собственным мыслям, ставит ведро на землю и направляется к остальным — оставаться смысла нет, одеться Петра и сама может. Раздеться, впрочем, тоже. Эта глупая мысль застревает в мозгу, как какая-нибудь навязчивая песенка. — Капитан, спасибо, — кидает ему вслед Петра, и Леви даже удивляется, как много признательности в её голосе. Будто он её не водой окатил, а от гиганта спас. Опять. Тогда, правда, благодарность была вещественной. У Аккермана язык чешется и про это пошутить, но он не настолько сухарь, чтобы припоминать кому-то состояние аффекта ради аванса своему самолюбию, и не какой-нибудь Пиксис, чтобы вот так пользоваться служебным положением. В штабе военной полиции, говорят, любят применить начальственный тон и всё к нему прилагающееся по отношению к симпатичным сотрудницам. Леви от этого противно. И от собственного желания повернуть голову — тоже. — Одевайся и иди греться, — отдаёт неформальный приказ Аккерман и думает, что, наверное, это самый долгий душ в жизни Петры. И уж точно самый мучительный — в его.

***

Каждый раз после вылазки Леви оттирается так, будто хочет вычистить душу. Он проводит в казарменной душевой не меньше часа, а летом, когда он возвращается в штаб, никто часами не подходит к ближайшему озеру, оставляя капитана в покое. Он ныряет, глубоко на дно, задерживает дыхание, и под толщей воды слышит только биение собственного сердца. Иногда ему удивительно, что оно бьётся. Пребывая в особо паршивом настроении, Леви направляет подчинённых на уборку помещения. Совершенно бессмысленную, потому что в штабе драят полы и вытирают пыль регулярно — сильнее, чем есть, не очистишь. Аккерман в курсе, и ему плевать. Весь штаб стирает простыни, выбивает матрасы, скребёт щётками стены и моет окна, если он отдаёт приказ. Разве что Ханджи отлынивает, но и слава Богу. Леви выносит во двор вёдра с мыльной и грязной водой и застаёт Петру у большой деревянной бочки, задумчиво месящей постельное бельё. У неё красные от холодной воды руки и съехавшая набок косынка, видимо, от усердия. Бочка выглядит мощнее воюющей с мокрыми простынями Петры, и от комичности картины уголки губ Аккермана сами собой ползут вверх. Он не улыбается, скорее, строит гримасу, и, судя по недоумению в глазах обернувшейся Рал, она не из приятных. Леви складывает одно ведро в другое и помогает рядовой отжать белье. — Вы так любите чистоту, — замечает она очевидное. Есть миллион способов сказать эту фразу. Один из них: «Вы помешанный чистоплюй, капитан». Петра, конечно же, выбирает самый милый. Она не спрашивает, но то ли от её привычки делиться теперь самыми человечными мыслями даже с ним, то ли от того, что за разговором работа идёт быстрее, Леви согласен на диалог. — Не хочу больше видеть грязь — слишком много видел. Она везде. И при нашей жизни от неё не отмыться, как ни трись. Разумеется, она понимает, о чём он — каждый из его отряда совершенно точно знаком с этими слухами: капитан Аккерман из Подземного Города, из трущоб, из грязи и гнили. Но Леви даже не противно вспоминать и делиться воспоминаниями: Петра по другую сторону бельевой верёвки, сокрыта мокрой простынью, и он может видеть только очертания её тела на просвет. Ни удивлённого нежданной откровенностью выражения на лице, ни шокированного взгляда. Но Петра, кажется, совсем не удивлена. — Разве всё в жизни так грязно? — Леви кажется, что она пожимает плечами, и голос её звучит совсем легковесно, будто она вкус чая с ним обсуждает или размер сапог. Ну совсем кадет, совсем несмышлёная, совсем девочка, даже если за последние три года выросла у него на глазах. Совсем не такая, как весь его мир. — Не всё. Ты чистая, Петра, — ничтоже сумняшеся выдаёт Леви, и мокрые края простыни бьются на ветру и обсыпают Аккермана мелкими каплями. С минуту он слышит только это, как трепыхается бельё на верёвке, и думает, что, наверное, сказал лишнего. Личного. — Вот уж не думала, что это важно, капитан, — с еле заметным недовольством тянет взрослая Петра, раздвигая заслоняющие обзор простыни и оказываясь к нему лицом. И Леви честно думает над её фразой: секунду, две, три. Петра смотрит на него недовольно, выжидающе, даже с какой-то надеждой. Ну скажи же, что неважно! — Да не в том же смысле! — Леви хочется стукнуть себя по лбу за умение формулировать. Надо официально разрешить Эрвину говорить за него. У самого Аккермана выходит как-то не очень успешно. Сомнительные замечания женскому составу — злоупотребление положением. Армейская форма, может, и узкая, но у офицеров разведки как-то не в чести каждому кадету женского пола говорить, что задница классно смотрится. А Леви, не подумав, залезает в более страшные и сомнительные дебри. Просто потому, что теряет бдительность, забывает про субординацию, в какой-то момент начиная считать, что Петра и весь отряд — лично его приобретение. Ещё он привык, как они понимают его с полуслова, и неудивительно, что в разговорах тет-а-тет ожидает того же. Но в личном всё, конечно же, оказывается гораздо сложнее. Леви путается в сказанном, в невысказанном и немного — в мокрых простынях на ветру. А Петра такая негодующая, что вся пунцовая. Аккерману даже не обидно, что она его не понимает — он так редко размыкает рот не по делу, что скоро вообще человеческую речь забудет. Сможет сказать только: «смирно», «держи строй» и «справа аномальный». Вряд ли он вправе чего-то от Петры требовать. Понимания — особенно. Лучше бы она вообще с ним не разговаривала.

***

Хрупкая (и сильная) девочка в его отряде единственная. И Леви привязан к ней страшно; прочнее, чем к остальным и совсем не тем стальным тросом, которым скреплён с Эрвином. Эта нить, тонкая, будто из папируса, бордово-красная, как свежая кровь, напоминает ему о Фарлане и Изабель, об Эстер и Айзеке — эта нить, которую оборвать гораздо легче, чем признать её существование. Аккерман не делает ровным счётом ничего, чтобы удержать её целой. Он даже не пытается спасти Петру от войны или чего смешнее — от службы. Не тешит себя напрасной надеждой, что её судьба хоть как-то зависит от него, его решений и его присутствия. Может, немного — от грамотности его команд, но это как повезёт, потому что ничего он в сущности не меняет. Не поменял для тысячи солдат и для Петры тоже не сможет, когда настанет момент. Она должна сама, потому что это её жизнь и её судьба. Только она может с ней справиться, только она может выжить — не сможет, так никто больше не поможет. Всё, на что он способен — заставить её приложить ещё больше усилий. Леви гоняет Петру так, что в определённый момент даже она, терпеливая и исполнительная, безусловно доверяющая его приказам, спрашивает: «Вы недовольны моей службой, капитан?» У него не хватает цинизма сказать ей правду в лицо: что несмотря на все его старания, несмотря на всю её надежду, несмотря на его безупречное командование, она умрёт. Умрёт обязательно, потому что так всё и происходит на этой войне. Петра умница, Петра сильная, Петра из его личного отряда, и её ждёт та же самая участь, что и остальных бойцов. Леви готов к падению — он знает, что стены рушатся. Война сожрёт всё, до чего дотянется, потому что гиганты ненасытны. И нет никакого смысла делать вид, что это не так и надеяться на другой исход. Нет никакого смысла делать вид в принципе. Воображать, что он может Петру спасти, уберечь каким-то сказочным способом: уволить со службы, отстранить от армии или, наоборот, всегда держать при себе, каждую секунду следить. Не может. Поэтому тренирует до потери пульса и следит тогда, когда выпадает шанс: дополнительное время, которое он проводит с рядовой, измеряется в минутах, а не в часах или днях, и Леви, конечно, не хватает. Но куда уж больше? Больше — совсем за рамками служебных отношений. В Леви и так уже до краёв этого платонического, ещё одна лишняя капля — и переполнится. Петра находит, куда больше: долбит в его дверь посреди ночи, и измотанному, но не способному заснуть Аккерману приходится ей открыть. — Что? — раздраженно от недосыпа и зло, замечая в ней начинающуюся истерику, рявкает он подчинённой, которой его состояние до фонаря. — Вы живы, — она потерянно тянет к нему руки, словно то, что он жив не само собой разумеющийся факт. Конечно он жив — это его проклятье. — Нам сказали, что вы погибли, — Петра всё-таки дотягивается, сжимает его форму в своих кулачках, и Леви чувствует, как мнётся рубашка под её пальцами. — Письмо… — кое-как выдавливает она и, позабыв о субординации и дисциплине абсолютно, утыкается лбом в его грудь, обессилев то ли от выдохшегося отчаяния, то ли от переполняющего её торжества. Ах да, письмо. Эрвин говорил что-то про письмо, когда Леви, еле волоча ноги, объявился в его кабинете час назад. Слушать он не мог — в ушах стояли только лязг и крики. Лязг мечей и механизмов УПМ, крики солдат, которых даже он, Сильнейший Воин человечества, не смог спасти. У них, наверное, просто не было шанса, и Леви, этот поставщик бесконечных шансов, не смог им его предоставить. «Блядски провальная идея», — рявкнул он Эрвину, обессиленный, единственный вернувшийся с затеи командира не по кускам, и был послан отсыпаться. Разумеется, слухи о его смерти домчались до штаба быстрее, потому что ни один человек не мог выжить в той резне. Аккерман сбился со счёта, сколько раз его уже хоронили. Для Петры, видимо, это был первый. — Рядовая Рал, — спокойно, совсем не строго, но бесконечно уставше, Леви трясёт её за плечо, — отставить слёзы. — Почему вы не взяли нас с собой? — не унимается Петра, игнорируя его приказы напрочь, и под её напором Леви даже приходится переступить через порог, оказаться глубже в собственной комнате. Оно, может, и к лучшему, потому что в том, что её слышно во всех личных покоях офицеров, у Аккермана сомнений нет. Но ему стандартно плевать на чужой сон и чужие инсинуации тоже. — Не было смысла, — Леви даже не задумывается, зачем отчитывается перед девчонкой, размазывающей слёзы по его рубашке. Но сказать ей правду, что он банально не захотел, заранее считая задумку Эрвина обречённой, язык не поворачивается. Петра с таким воодушевлением рассказывает всем, что капитан не чудовище, она так прочно убеждена в его человечности, что эта новость может стоить ей всей веры в людей. Он, как и Эрвин, предполагал, что люди там погибнут — они оба согласились на это, потому что цель была значительной. — Не было смысла?! — повторяет Рал, захлебываясь возмущением и гневом, поднимает на него мокрые, но горящие страшным светом глаза. — Я вас похоронила и оплакивала, — орёт она так, что у Леви закладывает уши. Это первый раз, когда Петра повышает на него голос не по делу и до такой частоты. Он бы и правда предпочёл сдохнуть. Вместо бесконечного лязга в голове теперь гремит девичий голос и отчаянные нотки в нём. Он оценивает состояние рядовой: выглядит она и правда так, как будто не первый час рыдает. — Ты что, дура? — с некоторым даже снисхождением спрашивает Леви. Петра возмущением прям-таки сочится, но молчит. — Я спрашиваю, рядовая, ты дура? Потому что, по-моему, не дура, — он делает паузу, решая, отчитать её за сентиментальность или за нарушение субординации. Но говорит вместо этого: — Нашла, кого оплакивать. Петра смотри на него с ужасом — от того, что он не понимает, от того, что не ценит себя, от того, насколько цинично и гнило всё внутри — и замахивается. Действительно замахивается для сильной, яростной пощечины. Леви даже головы не поворачивает, знает, что у неё не хватит духу. И Петра правда тормозит у самой его щеки, передумав, и вместо незначительного удара Леви чувствует касание кончиков пальцев к лицу — его прошибает сильнее, чем от удара под дых. Он опускает взгляд, и лицо Петры плывёт перед глазами, а в сознании ясным остаётся только один вопрос «показалось?» Аккерман яростно ищет ответ в этой плывущей картинке, пытаясь наладить работу мозга и вселенной, но ничего не разобрать. Правдивых чувств девчонки, запрятанных от него пеленой собственных суждений и военным формализмом, уж точно. Они скрываются от него так тщательно, что Леви готов вручить им медаль за мастерство. Наверное, его пытливый, колючий взгляд что-то выдаёт: Петра хмурит брови и отшатывается, убирает руку за спину. Она даже не пытается выглядеть пристыженной своим поведением, недостойным солдата, но на всякий случай говорит, потакая формальностям: — Простите. — Прощаю, — без долгих раздумий отзывается Леви. Ему тоже физически необходимо извиниться: он не знал, отчитывая её за слёзы, что у неё была причина оплакивать его смерть. Действительно не знал. От того, может, что тоже дурак. Или потому, что не знать легче, а знать — невыносимо. «Зачем опять? Зачем её? Оставь её», — требует он у судьбы и всех богов, с которыми знаком (лично — ни с кем из них); Леви готов молиться за жизнь Петры, но молитвы не имеют никакого смысла, если она выбирает его. Что она выбирает армию — не страшно. Что она выбирает разведку — не страшно. Страшно становится, когда она выбирает Аккермана — это всегда смерть. Но Леви сам учил её сознательности, сам учил находить путь и определять свою судьбу, и он не имеет права спорить теперь, когда она такая цельная, когда она такая осознанная. Когда хочет выбирать жизнь. — Я могу быть свободна, сэр? — спрашивает Рал, вытягиваясь по стойке, как будто по долгу службы сюда пришла. — Можешь. Может? Нет, не может конечно. От чувств никто не свободен. Даже проживший три жизни Леви, которому бы лечь и умереть.

***

Этот ужасный праздник, затеянный Ханджи по случаю «великого прогресса человечества», лишает Леви последних крох толерантности к учёной. Эта больная выколола глаз гиганту, расчленила его прежде, чем он откусил ей голову, и целый день старалась накормить его двухдневным трупом. От трупа гигант отказался, и Хаджи решила отпраздновать. Чем добытые знания могут помочь разведке, Леви не понимает и слушать настырные объяснения Зои отказывается. Она всё равно пристаёт, и чтобы отделаться, капитан хватает проплывающих мимо и сильно опьяневших Гюнтера и Петру, бросает что-то про долг начальства и вырывается благодаря этому из самой большой угрозы его спокойному существованию. — Вы что-то хотели, сэр? — интересуется Гюнтер, пытаясь сохранить остатки трезвости и придать лицу подобающее в разговоре с начальством выражение. Но в самый неподходящий момент икает, и у Леви делается такое лицо, что Петра хохочет не стесняясь. Строгий холодный взгляд достаётся и ей — она выпрямляется. Или ей кажется, что выпрямляется, потому что её шатает и ничего прямого в ней нет и в помине. — Ничего, — всё, что Леви хотел, уже получилось. — Скройтесь, — бросает он подчинённым, прекрасно понимая, что не в его силах прекратить их празднество. То есть, конечно, в его, но Аккерман считает, что они заслужили отдых, пусть он сам и не очень понимает, как можно так отдыхать. Но это, наверное, потому, что на него алкоголь должного действия не оказывает. Тех, на кого оказывает, капитан судить не берётся. Гюнтер отдаёт честь и змейкой бредёт ко входу в помещение. Леви смотрит на Петру, которую, видимо, его приказ не впечатляет. — А у тебя алкоголь так мозг разъел, что надо два раза повторить? — грубовато обращается к ней Леви — нетрезвая Петра ему не нравится. Он предчувствует недоброе. — Мне и тут удобно, — бурчит себе под нос рядовая и ещё больше наваливается на стену. — Ты ведь просто не можешь отойти, да? — с каким-то внутренним злорадством понимает Аккерман, и обиженный расфокусированный взгляд не заставляет его устыдиться. — Могу. — Тогда отошла от стены и подошла сюда. — Петра остаётся недвижима. — Рядовая Рал, это приказ твоего капитана. Видимо, рефлексы у солдата Рал остаются даже в таком состоянии: на командный тон она реагирует как новобранец, вся подбирается и делает несколько неуверенных шагов. Леви на всякий случай готов ловить, но не требуется — Петра добирается, и он вытягивает руку, чтобы облокотилась. — Это так жестоко, капитан, — сетует девушка, чуть ли не повиснув на его руке. Веса в ней, сколько, грамм 20, даже в такой распластанной, и Леви несложно. — Жестоко будет завтра, — Аккерман встряхивает её, потому что она, кажется, пробует заснуть. Петра вскидывает голову и совершенно неожиданно для Леви вместо предплечья цепляется за его плечо левой рукой, а правую обвивает вокруг шеи, забирается пальцами за ворот рубашки. Дыхание у нее совсем винное, но на секунду она кажется Аккерману чуть трезвее, чем он сперва решил. На сущую секунду, потому что затем Петра выдаёт: — Простите, капитан, но если я вас сейчас не поцелую, а завтра меня сожрёт гигант, я буду очень жалеть, — Леви, порядком подрастерявший аргументы от внезапности ситуации (Леви недооценивает алкоголь, потому что самому от него никак), находит только одну подходящую фразу: — Ты будешь мертва — тебе будет всё равно. — Ну, значит, вы будете очень жалеть, — так же проницательно, как и нагло возражает Петра, и Аккерман даже не знает, чему удивляется больше: её уверенности во взаимности или тому, что позволяет ей так наглеть. Или тому, что Петра тяжело и горячо дышит ему почти в губы — ей бы ещё пару сантиметров роста — и даже в полном неадеквате оказывается совершенно права. — Слегка, — отзывается Аккерман, никогда не имевший проблем с правдой. Но врёт, потому что на самом деле — сильно. — Разве у солдат есть время жалеть? — хихикает Петра, и Леви приходится поддержать её за локоть, потому что она соскальзывает. Он передумывает и придерживает за талию. — У солдат есть дела поважнее, — зачем-то соглашается он. А после отпускает её, отходит на шаг, и Рал, теряя равновесие, летит на землю. Пока она соображает, что произошло, Леви цепляет её за руку, тянет на себя, перехватывает под спину и коленки. Он не имел в виду никакого урока, когда отпустил: он знает, что Петра в обычные дни твёрдо стоит на ногах. Он просто пытается разобраться со своим отношением к её секундной слабости, льстит ему, что рядовой нужна его помощь, или претит? Но результат оказывается совсем уж хуёвым: Леви понимает, что отпустить не в состоянии. — Вы чего делаете? — возмущается оказавшаяся у него на руках рядовая. Почему-то это смущает её больше, чем недавняя выходка. Для Аккермана всё так закономерно и правильно, что даже пульс не сбивается. — Спать тебе пора. Может, одумаешься, — он чувствует, как Петра сжимается в клубок. Или это сердце, не способное вместить всё приобретённое и потерянное? — Вы злодей, капитан, — Рал бурчит себе под нос различные проклятия, девчачьи и солдатские, и Леви приходится убеждать себя, что хохотать над нетрезвой барышней — дурно. Дурнее только нетрезвой барышней воспользоваться. Особенно той, у которой к тебе сердечная слабость. Рыцарь и джентльмен из него так себе, но принципов своих он держится железно. О женщинах там постольку-поскольку, но всё, что есть — почти всё от матери. А с Кушель обходились так, что сына её на всю жизнь научили — он бы никому не пожелал такой судьбы. Петре почему-то великодушие его не очевидно: она куксится, когда он прикрывает за собой дверь её комнаты, и даже не отвечает на доброжелательное «отбой, Рал». «Лишь бы не ревела», — думает Леви, возвращаясь в столовую, чтобы разогнать это шумное веселье. Скоро рассвет. Смит не поддерживает его инициативу разбудить весь гарнизон в шесть утра и отправить на марш-бросок через лес. — Они ж все у тебя помрут, — говорит Эрвин, и Леви замечает, как он массирует висок. Ещё он замечает, что у безупречного командира пуговицы на рубашке неправильно застёгнуты, и на всякий случай кидает взгляд в примыкающую к кабинету спальню. Она, конечно, пуста, но проверить лишним не будет. Аккерман слишком хорошо знает Смита, чтобы исключить любой из возможных грехов — за Эрвином их водится неисчислимо. Но на этот раз он банально не трезв и способен сочувствовать всем людям под его началом, эка невидаль! Леви морщится так презрительно, что Эрвину остаётся только отмахнуться. — Да брось, пусть хоть день отдохнут. Дай им выспаться. Завтра всё начнётся по-новый. В его словах есть милосердие, но нет резона. — Если хотели выспаться, надо было ложиться по отбою. Или вот ещё мысль: не следовало идти в армию, — но кроме этого возразить Смиту, который всё равно не станет слушать, Леви нечего. Вместо этого он собирается поддержать дисциплину хотя бы в своём отряде, но зачем-то первой идёт будить Петру. Она открывает дверь на третий стук (не торопится, наверное, потому, что Леви не матерится из-за двери и вообще ничем не обнаруживает своего присутствия). К её чести, не помятая и почти совсем протрезвевшая. Аккерман облокачивается о косяк двери и ждёт приветствия. Видимо, выправка в Петре пересиливает обиду — отчего-то Леви уверен, что вчерашний вечер хоть урывками, но сохранился в её памяти. — Доброе утро, капитан, — вытягивается Петра, даже не поинтересовавшись, почему он пришёл её будить. Чем дольше Леви смотрит, тем сильнее ему кажется, что вчерашние ругательства сегодня ему уже не выскажут. — Выспалась? — уточняет он на всякий случай. Часы во дворе показывают без двадцати семь, и вопрос неуместен. — Да, — без доли сомнения или слабости отзывается солдат в идеально заправленной и выглаженной рубашке, но ещё без форменных ремешков. «Оно и к лучшему», — Леви даже хмыкает от неуместности этой мысли, но серьёзность его взгляда не сочетается с внутренним духовным подъёмом. С ним вообще ничего не сочетается, но Леви попробуй удержи — он же ураган, когда решил. Под его долгим молчаливым взглядом Рал явно становится неуютно, и Аккерман использует эту секунду дисгармонии. — Одумалась? — спрашивает, ухмыляется, и глаза Петры становятся огромными, как её удивление. Леви очень радует, что она помнит, иначе всё бы не вышло так эффектно и прям очень по-капитански. — Нет, — уверенно и твёрдо, будто рапортует. Наверное, пытается убедить, что это не пьяный бред и не секундная слабость. Зря старается — он знает уже. — Хорошо. Леви закрывает дверь. Изнутри.

***

Эта стена рушится, и убеждённость Леви, что он был готов к этому, осыпается прахом. Он не готов преследовать дурную девку и неудачника-Титана вместо того, чтобы спуститься к мёртвому телу Петры и хотя бы закрыть ей глаза, если не попрощаться; он не готов сбросить её тело с повозки под ноги гигантам, чтобы спасти ещё тридцать человек; он не готов встретиться с её отцом в самой гуще толпы и пожирающего его горя, чтобы услышать эти проклятые слова о несбыточном; он не готов ставить плиту на пустую могилу двадцати с чем-то летней девушки. Ни хера он не готов. Но он делает, потому что Петра всегда знала лучше и выбирала сама. Он до сих пор видит её в простом и строгом крестьянском платье с чистыми белыми манжетами. Потому что такой увидел её впервые. Может, поэтому Петра не могла быть для него только бойцом, пусть и была достойна этого звания как никто другой (она боролась задолго до появления в её жизни Леви, боролась и потом — до последней секунды) — из-за этого её платья с прямыми линиями, из-за застёгнутой на все пуговицы накидки, из-за девичьей растерянности на лице и цвета волос, схожих с цветом того весеннего солнца. Он просит у её отца все те письма, что она писала, и читает их взахлёб. Её ровный, гладкий, ясный почерк идёт простой истине её слов. Все они, трехлетней давности, прошлогодние, написанные три дня назад — совершенно одинаковые, совершенно в духе Петры: добрые, светлые, но честные. Ни в одном из них нет этого её глупого «разве у солдат есть время жалеть?», однако Леви находит то, что с трудом, но помогает ему выдохнуть. А потом вдохнуть. «Я теперь знаю, за что можно умереть, и совершенно не боюсь. Но всё равно не собираюсь. Потому что знаю ещё, зачем надо жить». Леви сжимает в кулаке кусок солдатской формы, срезанную нашивку с гербом разведки — Леви кое-как вспоминает, зачем существовать.