Всякая стена разрушится до основания

— Сиди на жопе ровно, — мрачный приказ Аккермана не смущает только его и Хисторию. Все остальные за военным овальным столом явно сконфужены резкостью и неуважением, даже если знают Леви как облупленного. Видимо, они полагают, что даже он найдёт в себе силы говорить с королевой в уважительном тоне. — Ваше Величество, — добавляет капитан под тяжёлое сопение Ханджи, которой совсем не хочется, чтобы из-за грубости Сильнейшего Воина человечества и его мифических разногласий с Хисторией разведку отстранили от операции. — Я пойду, — настаивает королева и уже битый час талдычит одно и то же. — Я должна показать народу, что мир изменился. Что королевская семья способна не только во дворце сидеть, но и быть там, где она больше всего нужна. Сейчас я нужна в пределах Марии. Люди хотят меня видеть, и хотя бы это мы им должны. — Да не нужна ты там, — огрызается Леви, чтобы не тешила себя глупыми идеями. Самолюбие и гордыня прилипают к Хистории как родные, стоит только корону нацепить. — Ваше Величество, — то же сопение Ханджи напоминает ему о необходимом уважении. Леви знает, что все его доводы бессмысленны: Хистории не надо с ним спорить, чтобы выиграть — она просто отдаёт приказ. Если юная королева куда-то рвётся и военная верхушка может извлечь из этого пользу и укрепить свой авторитет, то так и будет. Отдуваться придётся не королеве и не начальству, а Легиону. Поэтому Аккерман настаивает до последнего. — Я иду! Леви поджимает и без того тонкие губы: противно, что они с такой лёгкостью поменялись местами. Кадетов 104 трясло от его тихих и внятных команд, теперь Её Величество командует. Даже не так — вертит, потому что командовать собравшимися за столом она не в силах. Им уж точно. — И надену УПМ, — и это единственная её идея, с которой Леви склонен согласиться. Но Пиксис не позволяет. Говорит: «Королева — не солдат, и не может быть оружием». Платье её — такой же символ величия, как и корона. Раз королева хочет явиться перед народом, пусть явится королевой. Потому что она уже спасла стены однажды, пусть этот момент останется в памяти жителей. Аккерману все эти появление королевы перед народом, и что хуже — появление королевы перед народом за пределами Сины и Розы, где первопроходцы и смельчаки отчаянно осваивают отвоёванную у гигантов территорию, хотя ещё не всё зачищено за прошедшие полгода, — так вот, Аккерману все эти её появления, что зубная боль. Мучительно, изматывающе, выдрать и забыть. И он бы скинул эту бредовую миссию на отряд, на полного энтузиазма Джагера и Микасу, которая точно не подведёт, но как же это, Сильнейший Воин человечества не станет лично защищать королеву. Может, он и не поддерживает её вовсе и готовит мятеж? Леви во все эти стратегические и тактические тонкости — не в зуб ногой, и шестнадцатилетний Арлерт у них справляется за всех. Но Леви может понять, как это выглядит. И насколько это невыгодно для разведки. Поэтому, конечно же, «да-да, сопроводим Её Величество». Леви не питает никакой неприязни лично к Хистории — его всё меньше хватает на неприязнь в последнее время, но даже будь он полон сил, досады девчонки бы не досталось. Потому что она старается для человечества, как может — остальные инструменты у неё отняли вместе с именем Кристы и приводом. И ей остаётся только капризничать и ударяться в благотворительность, ведь на жопе ровно, как выразился Аккерман, она и так всё время сидит. Он берёт с собой Микасу, Кирштайна, Блаус и Спрингера — Джагера и Артлетта оставляет с ненасытной Ханджи, всеми знаниями Гриши и экспериментами, которые за полгода никак не закончатся. Хистория берёт с собой, кажется, весь двор: торжественная процессия из насесток, приближенных дворян и бесполезной знати таскается за ней по привычке, потому что никому теперь дела до них нет. Удивительно, правда, что они не боятся в такую даль с королевой тащиться, но то ли это её очарование, то ли перспектива прозевать что-то важное. Леви даже губ для проклятий не разжимает, когда всё идет совсем не по плану. До форпоста совсем недалеко, но шальных гигантов не интересуют расстояния: они атакуют, тупые и жаждущие сожрать, и все эти бесполезные люди начинают метаться в панике, несмотря на скоординированные действия бойцов. — Не разбегайтесь, если хотите жить, — орёт Кирштайн, и они с Блаус быстро организуют защиту гражданских. Леви машинально проверяет отряд, но этого не требуется: каждый мгновенно занимает своё место, они спокойны, собраны и ждут подходящего момента. Хистория тоже попадается на глаза (по привычке он высматривает её в числе своих бойцов) в совершенно боевой позиции, и плевать ей, что Спрингер пытается затолкать её в карету. Она выскакивает, позабыв, видимо, что привода у неё нет, и огонь в её глазах требует сражения. Сейчас. Немедленно. Леви хмыкает и оставляет её наслаждаться иллюзией боя — отряд о ней позаботится. А Леви позаботится о гиганте. Первом, втором, третьем, аномальном и ещё вон том шестиметровом. И ещё парочку прихватит, если люди внизу не будут так отчаянно вопить. Но люди вопят, и Аккерману приходится обратить внимание. Ополоумевшие от страха, не видевшие ничего ужаснее пореза о разбитый бокал, дворяне не следуют советам: разбегаются в разные стороны и доставляют тем самым солдатам массу проблем. Разведчикам приходится гоняться за гигантами, которые гоняются за людьми, вместо того, чтобы собрать их всех в одном месте и быстренько прикончить. — Дерьмо, — выдыхает капитан, ввинчиваясь в шею ещё одного гиганта, последнего вблизи к нему. Выдыхает, потому что замечает, что в попытке спасти гражданских самостоятельную королеву оставляют без присмотра. А с Хисторией этого делать нельзя: она норовит вляпаться в историю. Выпрыгивает из своего укрытия, позабыв о безопасности, сносит какого-то дворянина, к которому тянется непропорциональная лапища монстра, но вместо того, чтобы торжественно спасти чью-то жизнь, оскальзывается на мокрой траве в своих невообразимо чудных сапогах, делающих её выше, но видимо, не делающих ей удобнее. Гигант оказывается даже проворнее Леви: пока Аккерман ныряет рыбкой с ветки с другого конца поляны, чудище хватает королеву за ногу и с подозрительной прытью закидывает её в рот целиком, не пытаясь сначала раздербанить по частям. Леви не слышит визга или хотя бы возгласа протеста от девчонки: она машет руками и ногами, но скрывается в пасти гиганта беззвучно. Капитан влетает туда же через долю секунду, не успев подумать, что он будет делать с закрывающейся пастью и температурой — лишь бы нащупать тонкую ладонь Райсс. Каким-то неимоверным образом он кидается не один, вслед за ним бросается Микаса, тоже успевшая заметить и опоздавшая ровно настолько же, насколько и командир. Аккерман хватает его за пояс, когда он просовывает руку в глотку гиганта, и держит крепко за кожаные ремни, второй рукой используя меч в качестве подпорки, чтобы чудовище не захлопнуло пасть и не проглотило их всех. За меч держится и сама, вонзив его глубоко в нёбо гиганта, чтобы не провалиться в глотку, и напрочь игнорирует сдирающий кожу пар. А Леви нащупывает искомое: вцепляется в королевские запястья сильными пальцами и сжимает зубы — у него нет точки опоры, чтобы тут же потащить на себя. Руки у Хистории скользкие, в горячей и шипящей слюне гиганта, и шансов, что удержит, вообще никаких. Но с Леви статистика не работает: он вцепляется в неё так, что оставляет ногтями кровавые полоски содранной кожи, и тянет, тянет бесконечно, изматывающе долго — одну, две, три секунды? Слишком долго. Так долго, что в глазах Хистории успевает загореться это отчаянное «пошли вон отсюда!» Но хуй ей, а не смерть. «Не отделаешься!» — моментально разозлившись на девчонку за фатализм, думает капитан, и тут же Микаса даёт ему точку опоры. И сама тянет так, что ремни трещат. Он выдёргивает королеву из глотки монстра со звериным рыком в тот момент, когда кто-то из отряда перерубает гиганту шею. Микаса, освободив одну руку, использует привод, цепляется за дерево и тащит обоих на себе, чтобы не обожгло остатками гиганта, хотя от них и так пар валит. Все трое обрушиваются на землю из-за порванного троса, и Хистория, приземлившаяся Леви на рёбра и явно удачнее всех, вскакивает на ноги в какой-то неземной истерике и с открывшимся вторым дыханием. Она отвешивает подзатыльник Микасе, от души пинает капитана и вдруг падает перед ними на колени, пачкая свой ободранный наряд и коленки в лесной грязи, пытается обоих одновременно придушить и обнять. — Вы что устроили? Спятили совсем? Это что, кровь Аккерманов делает всех такими бесстрашными дураками?! — орёт Хистория и выглядит совсем бесноватой. Отчитывает их так, будто им нельзя умереть за королеву, будто они что-то абсурдное и неприличное сделали. Может, чуть-чуть нереальное — да, но точно не абсурдное. Леви бы сказал: очень уместное. Но ему ужасно жарко, — от гиганта, а не из-за душащих рук Хистории — у него раскалывается голова и, кажется, слезает кожа с лопаток и ладоней. — Рядовая Ленц, — Леви знает только один приемлемый (о, он знает много, но за все остальные его под трибунал отправят) способ остановить эту истерику и поднимается на ноги. Хистория по привычке реагирует по-солдатски: затихает, вытягивается и таращится на него в страхе. Точно так же, как тогда, когда ему пришлось задрать её к потолку, унизить и отрезвить. Наверное, так больше не стоит. — Какого черта у вас входит в привычку лупить своего командира? — осведомляется Леви вместо заготовленной реплики. И слышит настоящий гомон: Блаус и Спрингер гогочут с соседней ветки, как парочка голубей-переростков, Жан ухмыляется, поднимая какого-то дворянина с земли; улыбается даже Микаса, а Хистория и вовсе выглядит так, точно сейчас в ноги ему упадёт в припадке благодарности и облегчения. Леви на всякий случай, чтобы избежать конфуза перед подтянувшимся королевским эскортом, поддерживает её и позволяет на себя облокотиться. — Простите, капитан, что я теперь такая бесполезная, — шепчет ему потрескавшимися от жара губами Хистория в горьком отчаянии, пока он ведёт её к перевёрнутой, но уцелевшей карете. Аккерман не собирается отрицать и утешать её тем, что она, даже в своём нелепом платье и абсурдной обуви, безоружная, умудрилась спасти гражданского и выжить сама. Но отсутствие слов не означает, что он не понимает всю глубину её горя: он видел пару минут назад, кем она до сих пор себя считает. И Леви второй раз в жизни действительно ей сочувствует, этой запертой в клетке разведчице, рождённой летать.

***

Не сработало. Идеальный план не сработал: Хидзуру не помогут, придётся использовать «Гул», придётся передать Титана члену королевской семьи, придётся решить, кому передать «Прародителя», когда срок Джагера выйдет. Столько всего надо решить, и ни о чём они не могут договориться. Уже три месяца планируют закинуть отряд в Маре, провести разведку боем, как говорит Ханджи, но Леви не уверен, что из этого выйдет толк. Марийцы знают о них слишком много, и может случиться, что они ничего о марийцах узнать не успеют. Даже эти мутные планы Зика, которого Аккерману никак не дают убить — мол, нужен. И Эрен больше всех за то, чтобы не рубить с плеча. — Давайте придумаем ещё что-нибудь, чтобы никому не пришлось страдать, — настаивает Джагер и косится на бледную Хисторию, красивую, молчаливую, торжественную с убранными в высокую причёску волосами и тягостным взглядом. Леви за то, чтобы избежать жертв, и королеве с предъявленными к ней требованиями сочувствует, но Леви не идеалист — он наученный. Он знает, что если ждать слишком долго, можно пропустить что-то важное. Он знает, что рубить головы надо тогда, когда голова ещё не натворила ничего непоправимого. Голова Зика — тёмный омут, и капитан не берётся утверждать, что готов встретиться со всеми чертями в нём. Но в одном они с Эреном соглашаются: надо хотя бы на время обезопасить Хисторию от давления политической верхушки и от необходимости пожирать Звероподобного, когда начальникам это будет удобно. Надо предоставить ей выбор, пусть решит сама. У Зика ещё полтора года — у неё ещё есть время собраться с мыслями или передумать вовсе, переложить ответственность на чьи-то третьи плечи. Хистория может не становиться Титаном вовсе — она не обязана жертвовать собой ещё больше ради народа Элдии. Но если вдруг она останется при своём, Леви готов лично все эти полтора года кромсать второго Джагера на куски каждую минуту, чтобы не удрал от плана и от кары. — Мы хотим выиграть тебе время, — улыбается Эрен королеве. На ферме, из которой Хистория устроила детский приют, ночь, и это именно то, что надо. Леви и Эрен рассчитывали прибыть после заката, чтобы дети уже спали и никто не совал нос в их дела. В замке обязательно пронюхают дворяне, в штабе обязательно пронюхают военные, и разведка выбирает самую безопасную локацию. К тому же, им обоим нравится здесь бывать: Леви потому, что он приложил руку к созданию приюта, Эрену потому, что здесь спокойно. — Говорите, — радости от этой новости в королеве не прибавляется. Она мрачно переставляет свечу на столе и жестом приглашает военных присесть. Оба мужчины остаются стоять. — Мы готовы отправить разведчиков за море, — начинает Эрен, имея в виду прежде всего себя. Для Хистории это значит, что самые верные её защитники, не просто солдаты, но друзья, будут от неё далеко и на их помощь можно не рассчитывать. Для Хистории это значит, что нужно отвечать за себя самой. — Но ты будешь уязвима. Если что-то пойдёт не по плану, королева будет первой целью как внутри стен, так и для врагов снаружи. — «Только одни захотят всего лишь избавиться, а вот вторые — использовать», — думает Леви и не вмешивается в этот разговор. Он может разобраться только с врагами извне, с остальными Райсс придётся научиться справляться самой. — У нас ещё есть время, и мы точно не уверены, насколько растянется этот план, и чтобы всё не произошло раньше времени… В общем… — Эрен ходит вокруг да около, не способный сказать Хистории, красивой, маленькой, трогательной Хистории, какой он её знает, что настало время очередной жертвы. — Сейчас самый момент обзавестись потомством, — прерывает его ничтожные попытки Леви, видящий за замечательной Хисторией Эрена бойца, которого сам вылепил. В конце концов, Хистория уже больше года, после того разговора в порту, в курсе, чего от неё хотят. Наверняка, успела с мыслью свыкнуться. И как бы Леви ни сформулировал, это всё равно будет отвратительная, мерзкая, неприглядная правда. Поэтому чего церемониться? Кажется, королева считает так же: мрачная, тягостная торжественность спадает с неё — наверное потому, что Леви повседневен и традиционно скучен. Его скупость на эмоции даже в делах личного характера, кажется, Хисторию мотивирует. Хотя бы на едкий сарказм. — Что бы я без вас делала, капитан, — издевается королева, вскочив со стула, растеряв свой сдержанный шарм и культивируемые взрослость и спокойствие. — И без ваших советов по размножению. Ну разве можно без них обойтись? — веселится Райсс, и Леви даже не пробует её угомонить. Наверное, нервное. — Добровольцев только что-то нет. Может, поможете? — разве что только гримасы не строит в своей совсем театральной издёвке. Хистория маскирует отчаяние неправдивой злостью на капитана, а Эрен с усилием выдавливает из себя смешок. Леви недовольно морщится: ну не идут девчонкам её вида скабрёзные шуточки. К тому же, с ним это не так смешно, и Хистория должна прекрасно знать, почему. У Леви ещё есть дела, и весёлость Райсс мешает к ним вернуться. Но с такой королевой, паясничащей для публики, диалога не сложить. И Аккерман делает всё по уму. — Джагер, выйди. И дверь за собой закрой, — спокойно, не теряя лица отдаёт приказ Леви. Равнодушно, холодно и цивильно. «Будем делать дела», — прям так и читается на его невыразительном лице. Хистория смотрит на него так, будто пытается раскусить. Так, будто ей очень скучно и поиграть сейчас самое время. Она упорствует. Аккерман даже не чувствует, что должен поддаться. — Джагер, я отдал приказ. Один Бог знает, что происходит в голове у Эрена, и Леви начинает нравиться всё это именно в тот момент, когда он поворачивается к мальчишке. Глаза у него совершенно круглые, вид негодующий, перепуганный, оскорбленный и не верящий одновременно. Он стоит столбом и хватает ртом воздух, пока, наконец, не становится способен выдавить изумлённо и просительно: — Хистория… Леви кажется, что у юной королевы кишка тонка шутить такие шутки с боевым товарищем и верным другом. Но Райсс, видимо, совсем рассудка в своих четырёх стенах лишилась. Или приличий. — Я не вмешиваюсь в дела армии. Это приказ твоего начальства, — она с деланным равнодушием пожимает плечами, и на секунду, кажется Леви, приспускает шаль. Джагер еле ноги переставляет, оголтело оглядываясь на двоих человек в комнате. Когда за Эреном закрывает дверь, Хистория улыбается, хватает подушку и крепко-крепко прижимает её к лицу, чтобы не выдать себя смехом. Леви, ухмыляясь во весь рот, признается себе, что правда славно вышло, смешно и незатейливо, и представляет, как Эрен беснуется за дверью от этого спонтанного розыгрыша. — Наверное, я не должна была, — отсмеявшись беззаботно, непринужденно и совсем по-девичьи, уточняет королева. Как будто у Аккермана можно узнать что-то про этичность. — Не мне судить, — плечи Леви немного ползут вверх и он становится серьёзен и обычен. — Ты подумай, Райсс. Если нужен список кандидатов, Ханджи набросает. Не то чтобы у Хистории действительно не было вариантов. Помимо очевидной королевской власти, когда по твоему приказу тебе кого угодно с другого конца страны достанут, у неё есть ещё эти её друзья, которые ради общего дела уж точно постараются. Один Джагер с его вечной заботой, ясной, видимо, только Леви, чего стоит — он бы и из-за моря прискакал, если бы Хистория попросила. Остальные тоже хороши: если очень припрёт, даже Блаус справится. Не важно, что это физиологически невыполнимо. Для них всё это не проблема — они все психи. И в том частично есть его заслуга: какими вырастил. Аккерман ими бесконечно горд, на самом-то деле. — Совершенно неважно, что это будет за человек, — он уточняет, чтобы не быть совсем уж бездушной сволочью, — пока тебя устраивает. Хоть мальчишку с улицы выбирай. Там, кстати, конюх к тебе неравнодушен… Хистория бросает на него пристальный взгляд, мол, откуда знаешь? Леви вздыхает и вместо слов тычет в эмблему Легиона. Я же разведчик. Ему нет дела до чужих эмоций, но не тогда, когда они могут принести пользу. — Я подумаю, — обещает она. — И сообщу о своём решении. Не переживайте, капитан, разведотряд точно будет в курсе. Леви чудится угроза в её словах, но он кивает и как обычно забывает поклониться на прощание. Комнату он покидает слишком быстро, чтобы шутка удалась окончательно. Впрочем, он не уверен: Джагеру восемнадцать, кажется, и он вполне может решить, что пары минут достаточно. Эрен не смотрит на него, но вращается по орбите капитана как-то очень нервно, и Леви понимает, что ему хочется спросить. Поэтому молчит. Всю обратную дорогу до штаба он чувствует спиной почти по-титаньи прожигающий взгляд Джагера. А через пару недель Леви приходит обещанное письмо от Хистории — в нём никаких уточнений, только знак вопроса. Потому что писать что-то более значительное королева не обязана. И тратить на него целое предложение — тоже. Хистория не заигрывает с очевидным: она всего лишь знает эту простую истину. Королевы не просят. Они приказывают. Даже не так: они не раскрывают рта, их молчаливые пожелания принято предугадывать. Леви хмыкает на эту показную дерзость: они оба прекрасно знают, что однажды ей пришлось попросить.

***

Хистории шестнадцать, и она ещё не королева. Официально ещё нет, но народ уже бурлит. Хистория бурлит тоже. Самолично расправляется с Родом, не оглянувшись даже на Эрвина, встаёт перед толпой и заявляет свои права на трон. А потом они носятся с прессой, чтобы все узнали о её происхождении, и устраивают показательную церемонию, надевают корону на голову девчонки на эшафоте. У Леви зубы сводит от гнилого символизма: Хисторию коронуют на виселице. Люди, однако, в полном восторге, и кто он такой, чтобы их переубеждать? Но это всё ещё не коронация в соборе, до коронации ещё долго. По крайней мере, так всем кажется, пока Райсс возится со своим драгоценным приютом, и они с Леви шерстят трущобы Подземного Города в поисках сирот. А потом оказывается вдруг, что коронация уже завтра, и Хистория целый день проводит на ферме в постном молчании. Даже облепившим её воспитанникам приюта она рассеянно кивает вместо ответов. Ребята из разведотряда, помогающие с работой, отчаянно пытаются разговорить её именно в этот день, и никто не заикается о завтра. В присутствии Хистории все даже произнести это боятся, потому что «завтра ты станешь королевой» для них значит «извини, что забираем твою свободу». И Райсс их избегает: и друзей и извинений. Леви сам становится свидетелем тому, как девчонка скрывается в тени от Саши, прячется за досками от Микасы и однажды даже, пытаясь скрыться от Армина, ныряет в сено, которое Леви честно собирает в стог. — Простите, капитан, — говорит она, видимо, растерявшая всякий страх после своего торжественного и победного удара, и выбирается из загубленного стога, на который Аккерман убил драгоценные минуты своего времени. — Можно я немного с вами постою? — улыбается Хистория — ну да, совсем не боится, Титан её за ногу! — Зачем? — К вам вряд ли… пристанут. — Там должно быть «подойдут по доброй воле», но Леви понимает намёк и без уточнений. Измотанной девчонке нужен покой. — Бери грабли и не вздумай болтать. Только вот Хистория не уточняет, сколько собирается «стоять»: она выходит вместе с ним из конюшни, помогает полить небольшой сад, тащится следом, чтобы покормить лошадей, — Хистория ходит за ним полдня в этом своём траурном молчании, и Леви предпочитает её не замечать. Потому что не отказывать же в помощи утопающим, в самом деле. Его совсем не тревожит её молчание, но слегка заботит взгляд: упёршийся ему аккурат между лопаток и будто не существующий, когда он поворачивает голову на ощущение угрозы. Райсс отводит глаза и делает вид, что не пялилась вовсе. Как будто Леви не чувствует, когда его оценивают. Он так хорошо знает эти взгляды сверху вниз, что научился не реагировать на чужое удивление его ростом, манерами и бандитской рожей. Оценка Хистории, впрочем, всё же тревожит: за каким чёртом ей понадобилось всматриваться, если видела уже всё? Райсс собирает овощи с грядок, и Леви рефлекторно протягивает ей платок — на щеке у неё пятнышко от перезрелого томата. Он хочет педантично добавить, что не надо трогать руками лицо, когда возишься в земле, но Хистория на дежурный жест вдруг поджимает губы и вертит головой, не собираясь брать платок. — Если тебе нравится ходить чумазой… — недоумевает Леви. Хистория вместо ответа стирает пятно рукавом, зло и демонстративно, будто ей очень не хочется принимать от него одолжений. Ничего такого трагического Леви в платке не видит, потому остаток дня присматривается к девчонке очень внимательно. Он понимает, что она задумала, только к вечеру: из столовой приюта слышатся громкие крики. Хистория орёт что-то на Кирштайна и Джагера и, распахивая дверь, сталкивается плечами с Армином. Тот пытается узнать, в порядке ли она, протягивает руку в непритязательном дружеском жесте. — Не трогай меня! — вопит девчонка и делает два нервных шага назад, в поисках защиты прижимая руки к груди. — Прости, Армин. Извини, — и срывается с места, подальше от отмечающих конец дня сослуживцев. Леви провожает её взглядом, и взгляд этот мрачнее тучи. Не потому, что у будущей королевы так некстати сдают нервы, а потому, что очень скоро она вернёт себе самообладание. Леви очень хочется, чтобы не сегодня. Чтобы максимально не в его смену: у него есть предчувствие, и оно больше похоже на бредовую идею, но для Хистории, вероятно, выглядит очень логичным, рациональным, правильным решением. Аккерман машинально переворачивает бутылку с вином в скромного вида стакан, делает глоток в опустевшей столовой и выходит под звёзды, сочные, блестящие, совсем шальные. Уматавшиеся кадеты разбредаются спать, и капитана особо не волнует, что завтрашняя королева ещё не вернулась: Хистория провела здесь детство, она может прятаться в любом одном ей известном углу, ничего ей не сделается. Вернётся, когда вернётся. Леви даже радостно, что можно допить и тоже отправиться на боковую, не дав девчонке шанс совершить очередную дурость. Но Хистория, видимо, вся из дуростей. Стоит только Аккерману отлипнуть от стены, она появляется у здания, живая, здоровая и, кажется, отошедшая. — Вы не спите ещё? — приветствует его Хистория, и Леви понимает, что нет — не отошедшая совсем. Укрепившаяся. — Будешь? — вместо ответа он протягивает бывшему кадету стакан с вином на донышке. Есть вероятность, что алкоголь справится с её нервами и убаюкает. — Никогда не пила, — отзывается Райсс и очень доверчиво принимает напиток из его рук. Для Леви это странно: кадеты в армии растут быстро и к 16 пробуют не только вино, но и разбавленный спирт, и почему с Хисторией этого не случилось, Аккерман даже предполагать не берётся. Он смотрит, как она пьёт: маленькими глотками, морщась от терпкости, не способная оценить, что вино не самое плохое, и вместе с тем не имеющая возможности знать, что вкус бывает и получше. Леви прекрасно понимает всё её отчаяние, всю её истерику, весь мандраж: она столько всего ещё не делала, эта шестнадцатилетняя девочка, эта будущая королева. Столько всего, о чём можно пожалеть — что она не сделает уже никогда. У Хистории этих «никогда» сотни, и о большей части их она ещё даже не догадывается. Но уже знает своим особенным чутьём, что предстоящая коронация для неё — сплошные упущенные возможности, и пытается настигнуть хотя бы то, что может получить. «Хоть выпьет за свою свободу», — думает Леви, и эта траурная, скорбная мысль отдаётся в нём состраданием отчаянно свободного человека. Человека, свой путь выбравшего. Он легко может понять всё накопившееся в девчонке сожаление; он никогда не сожалел о выборе, но это не значит, что не сожалел о другом. — Если вы мне после коронации нальёте, вас закроют? — тишина лопается от внезапного и нелепого вопроса. — А если я попрошу? Я же королева и могу делать всё, что пожелаю. Хистория и сама знает, сколько неправды в её словах. Но вместо того, чтобы оспорить, Леви невыразительно пожимает плечами. — Делать всё, что пожелаешь, я настоятельно не советую. Обязан предупредить: еще раз меня ударишь, я дам сдачи. — Не знала, что вы без причины бьёте женщин, — подхватывает Хистория, делая большой глоток. Такой большой, что кружка пустеет — Леви наполняет. — И детей, — соглашается он. — Но только если они мои бойцы. А ты пока что мой боец. — Я королева! — она пытается возмутиться, и ничего у неё не выходит — глубоко внутри сидит Криста Ленц, и эту маску не так просто отодрать. — До официального распоряжения — нет, — Леви спорит, особо не задумываясь. Он знаком с упрямством Кристы не по-наслышке и мысленно готов к тому, что Хистория — создание ещё более упрямое в силу королевского происхождения. Хистория вполне справедливо может полагать, что способна получить всё на свете. Потому что как-то так это работает для королевской семьи. Она улыбается каким-то своим мыслям и смотрит в чашку. — Капитан, у меня есть просьба… — Да понял я, — Аккерман не даёт ей договорить — он впервые в жизни недоволен проницательностью разведчика. С Хисторией всё очень очевидно. С королевскими приказами — тем более. — Тогда чего ждёте? — она вскидывает голову, удивлённая и возмущённая его беспардонным знанием. Но не спрашивает какую-то глупость, вроде «откуда?» или «как?» или, упаси Боже, «можно?» — спрашивает по делу. И у Леви нет вариантов. Потому что Хистория не просит его ни о чём таком — всего лишь помочь избавиться от преград. От ещё одного рычага давления на королеву, от ещё одного козыря, который можно использовать в сложных политических играх, от ещё одной несвободы. Будто хочет напоследок решить что-нибудь сама, решить за себя и своё тело, своё существование и своё право. Добровольно отдать то, что обязательно захотят отобрать. Избавиться от слабости и уязвимости. И это чертовски умный стратегический шаг. И даже человека, к которому нужно обратиться за помощью, Хистория выбирает, опираясь на рациональное. Может, подсознательно, как самого ответственного, старшего и опытного — того, кто не станет привносить в её жизнь ещё больше ненужного хаоса. Но Леви бы сказал, что Хистория просто делает выбор в пользу того, кто подойдёт к вопросу с нужной ей стороны: без эмоций. Потому что спокойное равнодушие — это точно про него. Леви даже не шокирован таким расчётом: девчонке не занимать хитрости. Решительность Хистории избавиться от всего, что дальше будет ей мешать, настраивать на сентиментальный лад, заставлять мечтать и воображать, что есть какой-то другой шанс, другая жизнь и мир, в котором не всё так хуево, вызывает у капитана если не восторг, то уважение. Она почти как Эрвин, готовый на всё в своей цели. Только Эрвин приносит в жертву других, а Хистория готова сделать жертву из себя. Несмотря даже на то, что это непередаваемая глупость, в её ситуации — это неплохое решение. Леви не приемлет глупых жертв, но гораздо хуже не позволить Хистории сделать то, о чём она просит: разрешить жалеть о нереализованном. — Когда допьёшь, — с немыслимым спокойствием отвечает Аккерман, умалчивая, что на самом деле ждёт, когда она передумает. Он не мыслит всякими сентиментальными терминами, но он слишком чистоплюй, чтобы не уметь ценить чистоту. Но кем ему нужно стать, чтобы объяснить, что нельзя так с будущей королевой? И с женщинами вообще так нельзя — загонять в угол и делать вид, что у них есть выбор. Иллюзия выбора — самое тошнотворное в этом мире. Хистория всего этого ещё не понимает, а Аккерман явно не тот, кто должен ей объяснить. Вместо этого он решает дать девчонке шанс сделать по-своему: пусть получит то, что, как ей кажется, хочет получить. Возможно, никто из них просто не достоин большего: чего-то полнокровного, настоящего и чистого. Вечные переговоры с судьбой, вылепленная собственными руками поделка — они все будут бороться и страдать и дальше, так почему бы не сделать вид, раз поступил королевский приказ? Леви не жаль тех, кто делает собственный выбор, как Хистория сейчас; это не значит, что он не способен посочувствовать её ситуации. Хистория протягивает командиру пустую кружку: трезвости в ней убавляется, решительности — ни на йоту. И Леви чертыхается про себя, когда Райсс хватает его за запястье (даже не за руку, потому что, конечно же, боится прикоснуться к коже) и тянет подальше от жилого дома, подальше от окон, подальше от спящих. Совсем далеко не получается, — ферма пока что полупустая, — и девчонка заворачивает в амбар. С каждым шагом в ней всё меньше уверенности, всё больше животного упрямства. Если Леви затормозит, она споткнётся и перестанет так рваться вперед. Но он послушно переставляет ноги. По глупости, не иначе. В амбаре горит одна масляная лампа, и в её свете обернувшаяся Хистория выглядит вовсе не бойцом, а молодой девушкой, совсем не виноватой в своей юности и глупости. Леви не считает возраста — он не имеет никакой ценности. Этому миру наплевать, сколько тебе, если ты умеешь выжить. Боже, он выживает уже так долго (кажется, третью жизнь доживает), что забывает считать возраст в годах. Но может измерить его в кадетах: вот уже восьмой круг пошёл. Он помнит, что это создание перед ним младше в добрую половину, но разве не все они теперь младше него? Какая, к чертям, разница, если он ветхий как мир, и измученный, как всё не наступающий конец света? Но, наверное, всё чуть-чуть сложнее, чем фирменное равнодушие. Леви не двигается с места и всё рассматривает девчонку, которая под его взглядом тушуется, застывает и признаёт очевидное. — Я не знаю, что делать, — она зажмуривается, видимо, от слов, которые кажутся ей стыдными, или от осознания собственной неопытности — точно не от страха перед ним, потому что не шевелится и отступать не пробует. «Вот же блядский случай», — равнодушно думает про себя капитан. Ещё он всерьёз опасается, что это его предел выполненных приказов: чёрт его знает, встанет ли вообще, когда тут такое. — Забирайся, — сквозь зубы командует Леви и кивает на куцый стол у стены. Хистория даже вопросов не задаёт: разбегается (чуть ли не вприпрыжку, и от этого совсем тошно), запрыгивает на стол, который пошатывается из-за кривой ножки. Даже Аккерман не способен сдержать тяжкого вздоха, и Хистория от него делается ещё более незначительной: сжимается, как от удара. Или как перед ударом, что ещё хуже. Этот упрямый, почти злой, решительный взгляд её не красит, но будто разжигает какой-то внутренний огонь, уголёк будущей наглости, дерзости и самодостаточности. Но дерзости ей и так не занимать: требовать такое у своего командира. Леви делает шаг, делает второй, третий — останавливается вплотную к девчонке и её крепко сдвинутым коленкам, упирающимся ему в бедро. Аккерман не отрывает от неё взгляда — мало ли, что выкинет — и дёргает свой шейный платок, который точно никак нельзя замарать. Не то чтобы он собирается тут по земле кататься, но осторожность лишней не бывает. Хистория на этот резкий жест реагирует странно, как на сигнал к атаке. Тут же демонстрирует неуместную военную выправку: берёт себя в руки, расправляет плечи, и в ней снова появляется эта решительная жесткость, заставившая Леви послушно топать следом. Она глубоко вдыхает — небольшая грудь её упирается Аккерману в грудную клетку — и подскакивает на столе, когда он преувеличенно грубо и совсем неожиданно стискивает её бедро. Выглядит так нелепо, что Леви хмыкает, и это больше похоже на смешок, а не на насмешку. Видимо, снисхождение его придаёт Хистории уверенности. — В коронационное платье будут переодевать, заметят синяки, — возмущается будущая королева, но вместе с возмущением в ней просыпается дерзкий азарт. Потому что именно так любой разведчик реагирует на страх: бросается в него с головой, но не позволяет собой управлять. — Поэтому пусть везде будут! — решает Райсс, снова диктуя условия всему этому политическому сброду, смело берёт обе его ладони в свои маленькие руки и кладет одну на талию, другую — на грудь. А затем бесцеремонно, вдохновившись своей безнаказанной дерзостью или его примером, прихватывает почти бывшего капитана за ягодицу. — Простите, — пищит тут же, понимая по поднятой брови, что слишком обнаглела. В следующее мгновение Леви сгибается: плечи его ходят ходуном в бесшумном смехе. Это её глупая, неуместная дерзость оказывается вдруг очень вдохновляющей, совсем не лишней. Есть, к тому же, шанс, что он поторопился с выводами — может, и встанет. В конце концов, кадет Ленц училась быстро. Вероятно, королева Райсс тоже на лету схватывает. Но синяки ему не нравятся: они смотрятся грязно, да и боли в мире столько, что нести ещё больше он не намерен, — поэтому выполнять задачу он не торопится. — Глаза закрой и делай, что говорю, — наверное, тон его ничем не отличается от тона стандартной тренировки кадетов. Упал, отжался, поднял руки, защищай голову. Подвинься, не сжимай ноги, расслабься, дыши глубже. Но Хистории, кажется, совершенно не надо, чтобы он отличался: Хистории удобно так, командами, пусть и сказанными шёпотом в ухо, но чёткими, доходчивыми, грамотными. Обстановка эта настолько ей привычна, что она даже расслабляется: доверительно откидывается на поддерживающую под спину руку, не разжимая век нащупывает твёрдое плечо, которое стискивает с такой силой, что Леви не уверен теперь, у кого останутся синяки. Но гораздо страннее то, что Райсс практически не испытывает дискомфорта, неудобства или скованности, будто она доверяет капитану на совершенно стандартной миссии свою совершенно рядовую голову. Её дурацкое доверие хочется оправдать: не потому, что Леви его заслуживает, а потому, что заслуживает меньше всех. Он даже отговорить её не пытался — какое уж тут доверие. А, может, Хистории комфортно, потому что она как обычно привирает: она всё-таки знает немного, что делать, или просто интуиция у неё работает безупречно. Касается его выбритого затылка, запускает пальцы в волосы, проводит по шее, безотчётно подаётся навстречу и очень взволнованно дышит — неразборчиво и, может, по наитию, но от её манипуляций Леви ощущает внутреннее напряжение. Не физическое возбуждение, — с этим нет проблем, когда даёшь себе моральный карт-бланш, — а эмоциональный трепет, повышенную мозговую активность, нервную дрожь — чёрт знает, как оно называется. А потом Хистория, позабыв о приказе, распахивает глаза и абсолютно не понимает, почему Аккерман останавливается в ту же секунду. Леви тоже не очень понимает — это как предвкушение судебного приговора, только вместо стороннего судьи у него внутренний. И он требует прекратить этот абсурд сейчас же. Хистория, поощрительно надавившая рукой на его поясницу, требует абсурд продолжить, недовольно елозит по столу, смотрит с огорчением, и между судьёй и королевой вполне очевидно, чьи приказы Леви собирается выполнять. Аккерман откладывает редкие для него внутренние противоречия на потом, хватает девчонку под бедра, и она удивлённо ойкает от неожиданности, но тут же отбрасывает удивление, переполненная каким-то другими мыслями. Или, может, не мыслями вовсе: взгляд у неё плывёт, и едва ли в голове у неё есть хоть что-то вразумительное. Всё, что Леви знает — Хистория больше не будет сдерживаться ни в чём. Она на любое прикосновение отзывается с готовностью — может, это свойственная ей эмпатия, Леви даже не пробует задумываться. Он отвлечён (скорее, увлечён) её живой реакцией. Леви ощущает в этом полумраке, что Хисторию вот-вот сорвёт не на стон даже — на крик, и зажимать ей рот, душить этот искренний, человеческий порыв он не станет. Но шуметь до такой степени, что могут в доме услышать, тоже не вариант; не потому, что его вздёрнут за прелюбодеяние с королевой (о, Леви ужасно смешно от этой мысли), а потому, что незачем кому-то ещё знать об этой глупости. Хистория, на самом деле, не такая уж сумасшедшая и безрассудная, и с каждой секундой кажется Леви всё хитрее: она просит его, потому что он точно сохранит эту тайну — кому ему рассказывать? А с остальными гарантии нет: неправильный взгляд, неверный жест, и они при прочих равных всё узнают, его разведка. Безэмоциональный капитан — гарант личного спокойствия королевы. Ситуация требует вмешательства, и Леви делает лучшее, что умеет — быстро соображает. Внезапный требовательный поцелуй заглушает любые стоны, и, наполненная до краёв звуком, девчонка вся будто вибрирует — у Леви покалывает пальцы. Он помнит маленькую молчаливую шестнадцатилетнюю Кристу, а голыми гладкими пятками скользит по его ногам Хистория, ни на миг не повзрослевшая, но обрётшая голос, не намеренная больше молчать. И Хистория эта жутко удивлена его поцелуем: переполнена удивлением и задыхается от него. Леви великодушно отпускает её подышать, но предусмотрительно требует: — Тише, — а тон выходит таким, будто просит. От просьбы этой делается как-то совсем интимно, и капитан сам ничего такого не ожидает. Хистория, видимо, ожидает ещё меньше: что она вообще может ожидать, ничего не знающая? Она смотрит на него странно, будто осознавая и переосмысливая свою призрачную власть, и Леви понимает: она больше ему не подчиняется. Не внутренне — точно. И станет ли слушаться, большой вопрос. Но Хистория вдруг кивает, будто ему удаётся её вразумить, обвивает его руками и кладёт подбородок на плечо, целует открытую шею, и если он вдруг делает особенно размашистое движение, утыкается губами, почти прикусывает кожу и потому не издаёт ни звука. Не носи Леви шейный платок, обязательно бы надел после такого. Ситуация, будто на поле боя — меняется стремительно и неудержимо. С каждым движением становится всё ближе, плотнее, опаснее: раскалённый воздух, натренированные ноги девчонки и невыносимые трюки её влажных губ у шеи. — Хистория, — немного угрожающе даже тянет Леви и хочет просто предупредить, чтобы перестала. Но она вдруг дергаётся, истолковав как-то по-своему, откидывается назад, выгибается на пределе человеческих возможностей, и Леви только и успевает, что перебороть удивление и попробовать поймать норовящую выскользнуть девчонку — рот ей всё-таки приходится зажать, хоть это и мерзко. Но лучше так, чем быть застуканными совершенно бездарно и более того — беспричинно. Хистория ошалело трепыхается, цепляется за его предплечье, пытаясь вернуть себе, чуть не опрокинувшей куцый стол, равновесие, и Леви рывком возвращает её в вертикаль. Райсс смотрит на него, будто впервые видит, и изнемогает совершенно правдиво, подрагивает, пытается вдохнуть. Она, кажется, ужасно всем этим удивлена, и в глазах Леви может поймать ответное удивление, потому что капитан на грани немой истерики: ему смешно и поразительно и поразительно-смешно. Но он в общем-то даже рад за эту дуру, которой хоть что-то в жизни достаётся легко. — Сколько скрытых талантов, — Хистория не отодвигается, и дерзости из её рта вылетают вперемешку с попытками вдохнуть воздух. Она явно имеет в виду самого Аккермана и своё назадачливое, но вдруг удачное открытие. Беспрецедентная наглость и общая идиотичность ситуации заставляют Леви вместо обычного равнодушия протянуть раскрытую ладонь и легонько стукнуть девчонку по лбу. — За что? — удивляется Хистория. — Чтоб неповадно было, — поясняет Аккерман и снимает с себя её ноги, потому что самой ей, видимо, в голову не придёт. «Или ей просто мало», — думает шальную мысль Леви и даже нормально усмехнуться не может. Потому что конечно мало: на всю королевскую жизнь не хватит. Это внезапное и прям-таки бесконечное сочувствие (кажется, эмпатия — ещё чего не хватало!) по отношению к Райсс равнодушному, трезвому, рассудительному Леви не очень идёт. У каждого из них своё место: он, например, всё то, чем Хистория, даже с короной на голове, быть никогда не сможет. Её можно сломать, духовно и физически, отжать досуха, выбросить, использованную — равнодушию в ней не прижиться, как бы она ни старалась. А в нём оно растёт на благодатной почве. Хистория наблюдает, как он возвращает себе подобающий вид, непринуждённо оправляет подол, спрыгивает со стола и вдруг прерывает его ритуал, сжимая его руку с шейным платком обеими ладонями. «Если ты собралась меня поблагодарить…», — обречённо думает Аккерман и ощущает острый приступ тошноты. — Можно я помогу, пожалуйста? — просит королева и забирает фирменный капитанский аксессуар. В эту секунду с ней всё в порядке.

***

— Вы как сюда попали? — удивляется королева, инстинктивно запахивая халат. Леви недовольно стряхивает с плаща дождевые капли и смотрит очень мрачно и подчёркнуто сквозь неё, в её дорогом, прозрачном, трепетном одеянии. Так мрачно, что будь у Хистории хоть капля совести, она бы устыдилась. Вместо этого — хохочет. — Вы что, через окно или балкон? Как куртуазно! Но там же охрана. Они хоть живы? Капитан, не говорите мне, что вы расправились с королевской стражей, — требует она ответа, когда Леви не торопится говорить. У него просто язык не повернётся на это ответить. Вся эта ситуация — абсурд чистой воды. И Хистория своими монологами всё только усугубляет, переполняя чашу его и так заканчивающегося терпения. Ещё парочка выходок, и придётся напомнить королеве, что нет у неё никакой формальной власти. И разумеется нет, не расправлялся он ни с какой стражей — они его даже не заметили. Рубить головы, чтобы пробраться в покои барышни — увольте. Вместо любых ответов Аккерман протягивает королеве письмо с её же печатью и несчастным знаком вопроса. — Я так полагаю, вы хорошо подумали, Ваше Величество? — Да, — без увёрток отвечает Хистория, а на лице её написано отчётливое «работаем, с чем приходится». Леви совсем не уверен, что он хоть сколько-нибудь подходящий кандидат для этого плана, но он никогда не требует от других того, чего не смог бы сделать сам. И Хистория, прекрасно осведомлённая об этой его черте характера, вполне удачно разыгрывает карты: тычет носом в вероятность, которую он сам и предложил. Ох, они об этом пожалеют. Аккерман думает, что точно пожалеют, но старается, чтобы не заранее, потому что заведомо провальные планы — слишком ничтожно даже для Легиона. Они все полубезумные смельчаки конечно, но не дураки. Он дёргает шейный платок, и Хистория делает решительный шаг навстречу.

~~~~~~~~~~~

Его манера появляться удивляет (воодушевляет) королеву только в первый раз — на звук шагов на балконе она потом даже не оборачивается и халата не запахивает. Как будто ей становится скучно и предсказуемо, как будто развлекать её — часть его обязанностей. Леви чувствует, как ширится абсурд. Он мотается к ней две недели по ночам, как на какую-то исключительную миссию, потому что Хистория настаивает на двух неделях. Она делает вид, что что-то высчитывает по календарю, определяя самый благоприятный момент. Ну да, как же. Аккерман готов спорить, что она просто, обезумевшая от скуки в четырёх стенах, развлекается. С каждым проходящим годом Хистория становится всё более властной, всё более решительной — всё более королевой. И всё более чокнутой тоже становится, и Леви не может это игнорировать. Временами она буквально слетает с катушек, готовая на любой идиотизм, на любой, даже самый ничтожный, глоток свободы. Хистория отчаянно цепляется за любую возможность поставить этот мир на колени, выиграть хоть в чём-то, урвать своё. Леви, даже будучи преступником, не знал ни одной женщины, которая бы так же сильно наслаждалась беззаконием, как наслаждается им королева. Даже в этой совершенно куртуазной (до того куртуазной, что Леви даже думать об этом смешно) и уничижительной связи она находит плюсы, ловит какое-то извращённое удовольствие, и Леви прекрасно знает, что он сам здесь не при чём — будь всё по букве закона, Хистория бы выбрала из тысячи других вариантов. Он здесь потому, что ей хочется остроты, хочется поиграть с шансами и возможностями — ей просто нравится нарушать правила и оставаться свободной хоть так. Иногда Аккерман думает, что до сих пор не придушил её потому лишь, что может проникнуться этим её желанием свободы. К тому же, больше посочувствовать ей никто не может — никто на самом деле не понимает, что значит для бедной девочки потерянный привод. Куда больше, чем потерянное достоинство и честь, чем репутация распутной королевы, беременной бастардом. Хистория не играет с миром по правилам. «Если тебе не нравится твоя судьба, борись», — он сам её этому научил. И Хистория теперь борется. Как-то по-своему и совершенно недосягаемо для его понятий. Тем удивительнее Леви осознавать: против этой хуевой судьбы она вдруг имеет все шансы. Потому что если королева смогла обойти его, то судьба проблем ей не доставит. Самое паршивое, что к исходу первой недели Леви осознаёт: чувствует он себя по-идиотски не от самого королевского каприза, — в каком-то смысле он предвидел такую возможность, — а потому, что приходится даже здесь быть разведчиком. Приходится красться мимо охраны по саду, обманывать стражников в коридорах или использовать УПМ, чтобы забраться на балкон. Целенаправленные походы к королеве ничем не отличаются от армейских миссий. Хистория ничем не отличается от его боевых будней. Хистория даже хуже: гигантов уже нет, а она осталась. Паршиво делается не потому, что он предпочёл бы эти походы вообще убрать, а потому, что он предпочёл бы меньше абсурда. Леви расстраивает уже то, что у него вообще есть мнение по этому поводу.

~~~~~~~~~~

— Ваше Величество, вы в порядке? Я слышала какие-то звуки, — у служанки Хистории обеспокоенный голос и дорогая обувь, а какой вид Леви не знает — ему не видно из-под кровати. Он с грустью созерцает свою идеально-белую рубашку, закинутую королевой под кресло; во дворце, конечно, идеальная чистота, но Леви уверен, что будет тереть её очень остервенело по возвращению в штаб. В этом же корыте с мыльной водой он бы с радостью утопил и королеву, из-за которой ему приходится оказаться в этой умопомрачительно дурацкой ситуации. — Мне дурной сон приснился. Может, я кричала, — лениво отбрыкивается Хистория. Она не обязана отчитываться перед слугами, но Леви бы сказал, что она недостаточно убедительна. Возможно, специально, потому что так интереснее, острее, более захватывающе. Хистория — маньяк адреналиновый и заодно совсем поехавшая. Аккерман со злобой пинает перину, поверх которой возлежит королева, намекая, что тут совсем некомфортно и что надо уже разобраться. — Грета, иди спать, я не маленькая, плохих снов не боюсь, — распоряжается Райсс, и из своего укрытия Леви видит, как ноги в дорогих туфлях делают реверанс. Хистория пронзительно-счастлива, когда Аккерман выбирается из-под кровати. Она буквально задыхается от этого искусственного счастья, и Леви бы пожалел эту жалкую девчонку с её хрупкой эйфорией, если бы не был так зол и не провёл несколько минут голой задницей на холодном каменном полу. — Какая неожиданная ситуация, — притворно всплёскивает руками Хистория, чуть не подпрыгивая на своих пуховых перинах, будто это не на её крики чуть не сбежался весь дворец. Тонкая простыня сползает с неё, оголяя плечи и грудь, и никого это особо не смущает. Хисторию потому, что стыд ей вряд ли знаком, а Леви просто всё это уже видел; к тому же, он настолько зол, что до интригующих красот ему никакого дела нет. Даже привычное равнодушное выражение не держится на лице. — Придушишь меня? — королева заинтригованно приподнимает бровь, когда он налетает за долю секунды, легко обездвиживает, дотягивается рукой до её шеи. Леви останавливает не самоконтроль, а это внезапное и первое на его памяти обращение на «ты». Оно значит одно из двух: никаких авторитетов и ограничителей у Хистории не осталось или же доверие её перешло всякие разумные пределы. — Очень хочется, — совершенно искренне и с не свойственной пылкостью признаётся Аккерман, и Хистория кладёт свою руку поверх охватившей её шею ладони. В льдисто-голубых необъяснимо спокойных глазах явственно читается: «Можешь попробовать».

~~~~~~~~~~~~

Леви ничем не выдаёт своего недовольства, осуждения и частного мнения, что королева Элдии — чокнутая. Отчасти потому, что видит за всеми её выходками безупречно организованный мятеж. Хистория играет на всех доступных ей слабостях: законодательной системы, военного устройства, дворцового этикета, людей вообще и его в частности. Хистория точно знает, кого и как использовать. Она похожа на Эрвина куда больше, чем Леви сперва думал. И постепенно он доходит до мысли, что у Хистории не бывает случайностей. На свою голову в тот же вечер он решает прояснить особо тревожный момент: выбор кандидата. Леви спрашивает её, почему он. И чувствует себя, как всё время за столом Эрвина — исполнителем. Ему снова нет дела, если есть приказ. Но вопрос его толкает задать что-то другое — что-то личное. — Наследственность, — без сомнений делится Хистория, нисколько не обескураженная таким вопросом, и тычет пальцем в него всего, от ног до головы. — Завидные способности, сомнительные таланты, — королева в традиционной манере уже позволяет себе отчаянную наглость, словно мстит самой себе за все те годы, когда она была милой Кристой. За все те годы, что пришлось терпеть унижения и безвластие. — Понятно, — мрачнее, чем хотелось, отзывается капитан, зажимая зубами сигарету, чтобы не выпала, пока он застегивает бесконечные ремни формы. — Вы что, обиделись, капитан? — удивляется Хистория и привстаёт на колени из расслабленной позы. Леви пару раз наблюдал королеву колонопреклонённой — не самые плохие моменты его жизни. — Я имела это в виду как комплимент. И не курите здесь, пожалуйста — не очень-то это скрытно. В моменты, когда Хистория не сходит с ума, она очень прежняя: обращается к нему на «вы», считает вынужденным союзником, а не партнёром по преступлению, и выглядит юной и приятной девой, трогательной и красивой. Аккерман может только поражаться, с какой быстротой её кидает между двумя этими состояниями. Ещё его поражает, что Хистория, видимо, способна это полностью контролировать: Леви ни разу не замечал, чтобы на публике королева явила это состояние изменённого сознания. Только дерзит больше и шутит острее, но для всего мира она по-прежнему та самая Хистория. Леви выполняет просьбу и тушит сигарету, а королева вдруг очень интересуется рюшам на своей ночной сорочке, из дорогой, тонкой и прозрачной ткани, такой невесомой, что Леви даже в неясном свете месяца может без труда разглядеть всё, что ткань должна скрывать. Если бы решил смотреть, разумеется. Он смотрит, но не на её тело, а на неожиданно задумчивое и нерешительное выражение лица, словно она хочет что-то сказать, но не уверена, что стоит это произносить в принципе. Он-то думал, что у Хистории нет сомнений; он думал, что до всех глубин уже добрался, и удивить его королеве нечем — он думал, что идеально понимает её мотивы. — Мои дети не умрут в этих стенах, — вдруг подает голос Хистория, и у Леви соскальзывает ремешок. — Их будут использовать, будут стараться подчинить, на них будут возлагать ответственность и надежды, и одна Имир знает, со сколькими опасностями они встретятся в том будущем, которое мы им приготовим. Мы не знаем, к чему приведут наши решения, и будет ли новый мир безопаснее нашего. Но они будут уметь бороться и точно не умрут, запертые, окруженные и в западне. Потому что я не знаю никого, кто умеет не умирать лучше вас, капитан. Пылкая речь Хистории застаёт его врасплох. Что это? Очередная тактическая уловка, чтобы убедиться в доброй воле, или девчонка решила доверить ему свои надежды и мысли? Слова Хистории застревают под рёбрами, и капитан тяжело сглатывает. Правду сложно не признать, раз с ней повстречавшись. В словах королевы она есть, и даже если это не самый важный из её мотивов, даже если она лжёт — Леви понимает вдруг, почему сам не противится. У неё есть то, чего у него больше не водится: ясная цель. Видимо, Хистория находит свою новую истину и верит теперь, что будущее наступит. Она ужасно похожа на ту самую девчонку, что строила приют для сирот, и её всеобъемлющая забота о будущем Леви трогает. Потому, может, что он сам о нём не заботится вообще. Он не думает даже, что будет после войны, потому что всю жизнь живет в ней, и для него нет этого после. А королева верит в то, до чего он сам не додумался — что они доживут до будущего. Даже если мир не изменится, даже если войны не прекратятся, а вечное счастье и благоденствие не настанут — доживут даже так. Леви просто не приходит в голову совместить: ему-то кажется, всё или ничего, а Хистория говорит: «Разве важно, каким будет будущее, если в нём кто-нибудь останется жив?» Хистория всего лишь хочет позаботиться, чтобы её дети не стали жертвами этого мира. — Понятно, — так же ровно и всё так же мрачно отзывается мужчина. Он пытается порадоваться, но не может: он воспитывал бойцов и получше, и сколько из них дожило до этого будущего? Хистория возникает перед ним, вглядывается в невыразительное лицо и верно трактует его тотальное отсутствие надежды. — Они будут другими. В них будет проклятая кровь Аккерманов, и однажды они тоже вытащат кого-нибудь за шкирку из ада. Она смотрит на свои затянувшиеся шрамы на запястьях, оставшиеся от его ногтей, почти любовно, и тот же взгляд, признательности, симпатии, понимания, достаётся и ему. Леви в этот момент предельно ясно, что ему королева доверяет действительно, и это доверие из далёкого прошлого, неприятно расковыривает душу. Потому что у него, немного потерянного теперь, всё же есть подобие цели — мёртвое тело Зика Джагера. И ради этого Леви готов принести королеву в жертву, если придётся. Он заставит её съесть Звероподобного, если до этого дойдёт, наплевав на её доверие. Даже не так: воспользовавшись им. Если потребуется исполнить приказ, он сделает. И то, что Хистория выбирает именно его, чтобы эта жертва не была принесена, крайне иронично и предельно жестоко. Возможно, это самый жестокий поступок в его жизни, кровавой, нечестной и тёмной. Поэтому Леви не желает думать о будущем: в этом будущем нет места свету в любом случае, пока оно построено так. Он не прощается, не говорит «до завтра», хотя, кажется, в календаре Хистории ещё осталась парочка дней, даже не кланяется почтительно. Говорить девчонке «Ваше Величество» наедине после всего их совместнопережитого Аккерман считает совсем уж цирковым трюком. Он накидывает капюшон, выбираясь на балкон, и Хистория настигает его с точностью до секунды. Целует своими обманчиво-ласковыми губами, почти инфернально в свете луны. Леви, изучивший королеву от и до, знает, что она так сделает, Леви знает: ей бы хотелось, чтобы их заметили. Чтобы сюда сбежался каждый житель королевства, возмущённо швырнул в нее недобрым словом или гнилым овощем; она бы насладилась скандалом, насладилась шумом и хаосом, но, к её несчастью, свидетелем королевскому безрассудству только он. И он никому не скажет. — До встречи, — воркует Хистория и с силой толкает его в плечо, натурально сталкивая с балкона. Леви думает, пока летит, не зацепившись ещё за стену дворца приводом, что сумасшествие Райссов Парадиз погубит однажды.

~~~~~~~~~~

— У меня есть ещё одно объявление, — королева поднимает руку, и начавшие уже было собирать бумаги разведчики послушно опускаются на места. Этот срочный военный совет только для них, пусть их и на одного меньше — Джагер пару недель как отбыл в Марли. Ханджи заинтригованно застывает в ожидании — этой только дай повод удивиться. Леви уже знает, что Хистория хочет сказать, и этого в отчётах командора точно нет. — Я жду ребёнка. Леви знает, но удивляется совершенно искренне и одновременно со всеми. Может, он до последнего думает, что это не сработает, или, может, всё произошедшее кажется ему дурным сном, кошмаром стабильно недосыпающего мозга. Ханджи говорит ему последний месяц, что он выглядит ещё более паршиво, чем обычно. Аккерман не возражает особо: его привычные три часа сна отобрала королева, вынудив мотаться по ночам между штабом и дворцом. «Нет, не приснилось», — рационально внушает себе капитан, пока со всех сторон сыпятся удивлённые, раздражённые, негодующие, торжественные и в целом очень дружеские возгласы. — Могу я спросить, кто отец? — командору «хочу всё знать» свойственно задавать самые верные и самые беспардонные вопросы. Ханджи так давно охотится за истиной, что бьёт всегда без ошибки. Она совершенно точно знает, что спрашивать, потому что это тот самый вопрос, который доставит в будущем множество проблем. — Об этом всё равно скоро будут судачить, к тому же, мы друзья. Если я кому и скажу, то вам, — улыбается Хистория, и у Леви зубы сводит. Как она там сказал? «Не переживайте, капитан, разведотряд точно будет в курсе?» Ведьма — натурально. Аккерман смотрит королеве прямо в глаза и хмыкает — потому что не боится её глупых игр, потому что не скажет. Тайна нужна была ей, чтобы у всей задумки был шанс. — Юноша с фермы, — сияет королева. — Он ко мне неравнодушен, — поясняет она, смутившись. Будто бы. — Это важно, Ханджи? — Боюсь, если вы не женаты, ничего не важно, — сурово, потому что ей это расхлёбывать, но радостно, потому что она сердечно привязана к юной королеве, отзывается командор. И ошибается: важно не то, кем этот ребёнок будет, а то, что он гарантирует его матери. Важна, как и было задумано, безопасность Хистории. Аккерман смотрит на королеву без всякого выражения, а затем, когда возмущённое торжество немного стихает, и Блаус перестаёт наворачивать круги около хрупкой Хистории, говорит: — Поздравляю. — Спасибо, — отзывается королева даже как-то доброжелательно. Вот уж поблагодарила. — Будет лучше, если вы не останетесь во дворце, — прерывает этот обмен любезностями Ханджи, и Хистория согласно кивает. — Пока что отвезём тебя в приют: ты там часто бываешь и подозрений это не вызовет. — А потом? — впервые подаёт голос Микаса. Леви оборачивается к ней, и ему кажется на секунду, что бравая Микаса подозревает что-то совсем не доброе. Но совсем не то, что надо бы. Он эту мысль успешно игнорирует. — А потом, если все пойдет по плану, мы найдём другого носителя, — улыбается во весь рот Зои. Леви знает, что это всё чепуха: у них нет времени и гарантий, что Джагер их не обманет. Он знает, что вся эта затея только отсрочит неизбежное. Аккерман смотрит на королеву, и во взгляде его читается лёгкая соболезнующая насмешка: «Не рассчитала?» Хистория молчит.

***

Леви знает, что эту стену обрушит он сам. В тот момент, когда он лично встречается с Зиком, никакие планы уже не работают. Но у него хватает терпения ждать: ему неважно, кому достанется сила, ему важно собственноручно прикончить Джагера. И всё — это всё, чего он хочет. И получает. Приходится долго и утомительно спорить с Эреном, приводить бывшего кадета в чувство; приходится пережить ещё одну войну, ещё одну революцию; приходится довериться потерянному Артлетту и всё-таки проклятой крови Аккерманов. Приходится принести много жертв, но у Леви всё же оказывается голова Зика. Мёртвого до такой степени, что не восстановиться. Они передают Звероподобного Флоку, готовому во что бы то ни стало принести пользу своей стране. Безумный беспечный мальчишка, которого Аккерману жаль. Но это не его выбор, это выбор самого Флока. И, кажется, он верный: почти на год всё затихает. Элдию не разрывают конфликты, и кажется, что можно подождать. Кажется всем, но именно Леви ловит себя на мысли, что оттягивает неизбежное, и чувствует брешь в своём неплохом в общем-то плане: скормить кому-то другому, чтобы подождать, пока Хистория родит драгоценного наследника королевской крови; подождать, пока ребёнку стукнет хотя бы год; подождать, пока Флок решится на передачу; подождать-подождать-подождать бесконечно. Леви знает, что этот момент придёт — момент, когда он пожалеет, что разрешил им всем так долго ждать. И он приходит, как неизбежная судьба: война с марийцами больше не за морем, она у самых стен. Война почти со всем миром у стен Парадиза, и королевскую кровь необходимо смешать с наследием Титанов. — 13 лет — это ведь много? — Хистория улыбается вымученно и неправдиво, баюкает девятимесячного сына и с неохотой, когда Леви и Ханджи заходят в её покои, передаёт мальчика няньке. Она знает ответ. Что они могут ей сказать? Утешить? — Нет, — честно отвечает Леви. И двадцать минут терпеливо ждёт, пока её слёзы утихнут, пока она перестанет всхлипывать ему в шею и скулить, жалобно, протяжно, совсем ничтожно и очень эгоистично. Ханджи гладит её по плечу и вот-вот сама сорвётся на слёзы. Потому что никто не должен против воли выбирать такую судьбу. Особенно эгоистка-Хистория, не способная поставить всё своё королевство над собственным желанием свободы. Над собственной жизнью. — Мне будет 33, но ему будет всего 14, — жалобно выдыхает королева, и от привычного эгоизма её не остаётся и следа. Она переживает не о том, что умрёт молодой, что наследие Имир прикончит её раньше, чем она сможет по-настоящему узнать жизнь, а только о том, что не доживёт даже до совершеннолетия сына. Леви будет 44, и он очень надеется, что не станет всему этому свидетелем. «Сотворить злодеяние и сбежать? Не очень похоже на вас, капитан. За другими разгребать надоело?» — злорадствует внутренний голос джагеровскими интонациями. Аккерман, впрочем, знает: это не вина. Он солдат, Величайший Воин человечества, и он даёт этому миру шанс, когда никто другой не способен. И в том, что обстоятельства сложились именно таким образом, его вины нет — Хистория всегда должна была этому миру. Это точно не вина — это сострадание. Леви глядит внимательно, когда Легион приносит очередную жертву. Хистория не церемонится с Флоком: откусывает голову, забрасывает себе в рот, сыто улыбается — у малышки Кристы даже Звероподобный Титан выходит симпатичным, насколько это вообще возможно. Леви ненавидит проклятую судьбу всем сердцем: сколько ни борись, а итог все же один.

***

— Совсем поехавшая? — спокойно, но с нажимом уточняет Леви, отдирая от себя болезную королеву в переполненном ароматами саду её дворца. Они с Ханджи зашли отчитаться, а Хистория, едва очухавшись от первой трансформации, в штаны ему удумала залезть. Буквально. И слава Богу, хотя бы Ханджи отвлеклась на редкое заморское растение, из которого можно какую-то там сыворотку сделать — Леви не разобрал её тараторение, потому что был занят высвобождением из цепких рук Хистории, которая, кажется, стала ещё безумнее. Аккерману наплевать, какая правда ей там открылась и почему Райссы всегда плодились как кролики — он хочет только, чтобы она пришла в себя. Девчонка смотрит на него и пожимает плечами, мол, я не знаю, а ты угадай. Леви готов карточную ставку сделать, что да. Но Хистории по барабану: она хочет то, что хочет, и что хочет, получает. Всё — кроме самого желанного, всё — кроме свободы. Ей не видать её ни сейчас ни после: она то в короне, то в панцире Титана. И все разработки Ханджи, образцы сывороток, продлевающих жизнь носителей, и прочие приблуды свободнее её не сделают — только продлят агонию. К тому же, отсрочивать больше нечего, всё худшее уже сбылось: ничего практического в близости с королевой теперь нет. Хистория просто капризничает и заодно его достаёт — двойное развлечение заскучавшему монарху. Только вот взгляд у девчонки не безумный вовсе — осмысленный и мягкий. И очень-очень ласковый. — Никто не должен проходить через этот мир в одиночку, — говорит королева даже с каким-то укором его малодушию и, покрутившись, шлёпается на клумбу, неосторожно давит маки и красные пионы. Кровавый цвет их лепестков Хисторию красит. — Одиночество губительно для души. Если бы у меня всегда была Фрида… Кто знает, — пожимает она плечами и смотрит куда-то за горизонт. — Ваше Величество, вы в порядке? — поспевает к последней фразе Ханджи. И хорошо, потому что Леви без понятия, что здесь можно ответить. С Хисторией всегда так: недоумение и сплошные ошибки. И он снова её недооценил: ей не понадобилось 33 года, чтобы узнать эту жизнь.

***

У рассыпающегося волнами моря, когда ноги утопают в горячем и терпком песке, Леви только делает вид, что охраняет королевскую семью. Не от кого здесь их охранять (разве только от себя самого), да и солдаты званием помельче настороже — он их тренировал, он им доверяет. К тому же, здесь капитан Аккерман — стоит во главе своего отряда, высматривает что-то за горизонтом. Или кого-то. Не высмотрит, куда там. Но даже этой задумчивой, отстраненной Микасе Леви готов довериться: нападёт кто (кто?), он даже пальцем не пошевелит, она всё сделает быстрее. Он не то чтобы сдал — ни к чему просто. И отряд у неё хороший, зам Спрингер позаботился. Хистория бегает по кромке волн, туда-сюда, как сбившийся с курса челнок. Её не смущает ни королевский статус, ни второй триместр, ни внимательные взгляды бойцов и терпеливые — свиты. Дети тоже носятся вокруг, и всем, начальственной верхушке, придворным, личному отряду Микасы и простым гражданским, которым выпадает шанс увидеть принцев и принцессу, хорошо известно, чьи они. Потому что больше никак, по ним видно: Аккерманы. Либо его, либо Микасы, что физически не слишком исполнимо. Поэтому — его. Но и Микасы немножко тоже. Она тренирует Имира и Эрвина, своих только что кадетов, так, что даже Леви им не завидует. Микаса никогда не повышает голоса, не устраивает им взбучек и внеплановых побудок, не применяет физические методы воспитания, но они боятся её, как огня. Эль, которую никто полным именем не зовёт, потому что ей всего лишь пять, и по той же причине в кадетах ей делать нечего, напротив, испытывает к Микасе нездоровую любовь. Из-за настойчивости девочки стоической Аккерман приходится научиться плести косы из длинных чёрных волос, растущих быстрее ребёнка. Но даже тогда черты её не смягчаются: Эль облизывает леденец, пока ловкие пальцы капитана Аккерман, наставницы королевских детей, перебирают её волосы, а Имир и Эрвин боятся слишком расшуметься даже сейчас, когда воспитательные меры Микасы им не угрожают. Мальчики обсуждают что-то, прерывая бег, и посматривают на мать, искрящуюся под жарким летним солнцем. — Генерал, — застывают они при виде приближающегося Леви, и он придирчиво осматривает их форму, поправляет воротники и выглядит ещё более недовольным, чем обычно. — Небрежно, Ваши Высочества, — шуршит Леви, и они всякий раз так расстраиваются от его тона, что чуть-чуть — и разревутся, точно обиженные дети. Дети. Молчаливые, пытающиеся быть сдержанными мальчишки, уже предчувствующие скорое взросление и свинцовую корону. Наверно, они тоже знают, чьи они, хоть Леви никогда не слышал, чтобы кто-то говорил об этом вслух. Они то ли не хотят, то ли считают неподобающим об этом спрашивать, а ему кажется странным об этом даже думать. Мальчишки — Райсс, и принадлежат они королевской семье, не ему. Они даже Хистории не принадлежат, потому что Хистория сама себе не принадлежит. Время от времени на ничтожные мгновения — ему, но не себе. Девочка, которую все зовут коротким именем, совсем другая. Ей пять, у неё один ветер в голове, она в жизни привода в глаза не видела и не принадлежит никому. Не знает чинов, не тревожится субординацией, не пытается сдерживаться, как братья, и даже к генералу обращается просто: «Леви». И он лично убирает от неё всё, что должно ей помочь стать Аккерман. Даже Микасу, но при всей любви Эль к ней и её постоянном присутствии в жизни детей это довольно затруднительно. — Пусть тоже попробует, — говорит его бывший кадет, где-то потерявшая свой излюбленный шарф, и пытается обвязать ребёнка тренировочными ремешками. — Я подстрахую. — Нет, — отрезает генерал, и никто не спорит. Даже Хистория, мечтавшая вырастить бойцов. Тех, кто выживет. Леви не спрашивает, передумала ли она, или у хитрой королевы есть план — оставляет её носиться по морской воде и сиять в полуденных брызгах и присаживается на песок в тени почти круглого камня. Эль такая же догадливая, как и её братья, но совсем правдивая; болтливая, язык за зубами не держится, пробивная и бесконечно любопытная. Леви нравится этот ребёнок — даже не потому, что в ней его половина, а потому, что в ней половина другая. Ему, в конце концов, просто нравится этот ребёнок, как будто для любви к чужим детям кому-то нужна причина. — Микаса, иди плавать! — вопит Хистория во всю силу своих невнушительных лёгких. — Микаса, не будь занудой, — настаивает королева, когда приглашение не срабатывает. — Имир, Эрвин, тащите её сюда, — командует Хистория сыновьям, и Леви буквально видит, как их разрывает между душевной привязанностью к матери и уважением к Микасе. Они вертят головами, но остаются недвижимы. «К Ханджи она их там водит, что ли?» — размышляет Леви, пытаясь понять причину такого страха принцев перед командиром. Пока он размышляет, из-за камня выныривает принцесса и обрушивается на него, как ей кажется, страшным морским ураганом. Леви прилетает её голой пяткой в челюсть, в нос забиваются пышные и вроде бы уложенные Микасой волосы, песок сыпется за шиворот, и генерал немного даже теряет равновесие, заваливаясь вместе с Эль на бок по будто отполированному круглому камню. Его взгляд на неё не действует — её вообще ничего не берёт из всего его арсенала и арсенала всей разведки. «Страшное оружие», — думает Леви, сажая девочку и вытряхивая песок из её волос. — Ты опоздал, — констатирует принцесса. Леви задержался на пару часов, полагая, что его отсутствие останется незамеченным — у него были дела с Артлеттом, и что о королевской семье в их путешествии хорошенько позаботятся и без него, он прекрасно знал. Но Эль это решительно не устраивает, и она десять минут объясняет ему, почему опаздывать плохо. Будто Леви сам не знает всего про опоздания. Но слушает — куда деваться. Ему даже интересно. Вместо оправданий он говорит: — Больше не повторится, — и по ясным голубым глазам девочки видно, что она усвоила обещание и припомнит, если Аккерман вдруг его нарушит. Они сидят под камнем и долго-долго смотрят на море. Леви смотрит на море, а Эль долго-долго смотрит на него, пытливо и проницательно, но сохраняет молчание. Затем так же молча пролезает к нему под руку, прижимается к его ноге и просит дать ладонь. Отказать принцессе в просьбе генерал не может. По многим причинам. Эль задумчиво сравнивает их ладони, словно для неё это что-то проясняет, смотрит в его сумрачные глаза, совсем не похожие на её солнечно-голубые, и вдруг смущается, делается пугливой и потерянной. Тут же принимается нервным жестом накручивать прядь волос на палец, и Леви бережно прерывает это её занятие — дурная привычка для принцессы, которой нельзя демонстрировать неуверенность. Но Эль продолжает что-то заботить изнутри: она ёрзает у него под боком, нервно и будто бы даже сердито сопит и вдруг набирает полные лёгкие воздуха. — Ты мой папа, да, Леви? — выпаливает она почти слитно и смотрит точно на него. Будто в душу, если от неё что-то осталось. Аккерман ищет взглядом фигуру Хистории и думает, что её одобрение погоды не сделает. Сдалось ему её одобрение — королева у них самодур, генералу тоже можно. — Да, — спокойно отвечает он. Его честность, видимо, девочку впечатляет (как будто она давно всё знала, но искала честного взрослого), и она заимствует у него спокойствие. Нервозность из неё уходит, словно правда была её целью и теперь можно расслабиться, и Эль не спешит отодвигаться от него. Леви кажется, что ей должно быть противно и обидно — он искренне уверен, что ему было бы противно встретиться со своим отцом после стольких лет и его безучастности — потому что ничего отцовского он для неё не делает. Но девочка совсем не похожа на обиженную, как будто ей достаточно того, что он рядом. Сейчас. Всегда. Странный добрый ребёнок из нового мира. Благодаря ей в Леви просыпается давно оставленная надежда, умерщвлённая со всеми недожившими: что-то можно поменять, что-то уже поменялось. Может, будущее будет не только для выживших, но и для счастья. Возможно. — Мама говорит, что ты останешься с нами, когда её не станет, — раздаётся тихое и тоскливое, но с надеждой. «Полтора года», — напоминает себе Леви, хотя и так держит эту дату в голове. Никто в точности не знает, сработают ли безумные эксперименты Ханджи, никто не знает, идут ли на пользу её разработки, — и проверить не на ком, потому что те Титаны, что умерли с Джагером, умерли окончательно. И Звероподобный тоже должен, если Эрен не соврал. На всякий случай Леви, не привыкший полагаться на случайности, считает от передачи. — Да? — ему странно, что Хистория говорит о нём со своими детьми. Что она решает за него, не странно — дрянная эгоистка. И эта дрянная эгоистка всё делает правильно. — Говорит, что ты будешь жить ещё долго-долго и за нами присмотришь, — Леви ухмыляется. «Хистория там совсем рехнулась, обещать такое детям, которые вот-вот потеряют мать?» Ему не по себе уже от того, что она им всё рассказывает. Всегда одинаково: окружает себя бывшими кадетами 104, зовёт Ханджи, его зовёт, устраивает праздник, веселье и гулянье, а потом говорит спокойно, чётко и честно: «Я не проживу долго. Скоро мне придётся покинуть тебя, любовь моя. Но видишь всех этих людей? Я хочу, чтобы ты знал: ты не один. И никогда не будешь один». Когда она говорила с Эль, Леви не было — Леви отказался присутствовать, на третий раз даже у него не хватило духу смотреть на лицо ребёнка, впервые столкнувшегося со смертью, и делать торжественный вид. Хисторию его отказ не оскорбил. В основном потому, что она и без него прекрасно справлялась. — Она не знает никого, кто бы умел присматривать лучше, — поясняет принцесса и горячо откликается на его скептический взгляд. — Она сама сказала, я слышала! Леви уверен, что словам Эль можно довериться, но когда он лично слышал эту фразу от королевы, там было «не умирать». Леви надеется, что умирать он научился. Леви надеется, Хистория окажется права на его счёт.

***

— Ты злишься? За почти 12 лет он спрашивает первый раз. Потому что знает, Хистория злится на всё: на свою дурацкую судьбу, на войну, на жертвы, на несвободу. Но он спрашивает не об этом, он спрашивает, злится ли она на него. Аккерману кажется, что на него, швырнувшего к её ногам Звероподобного, не чтобы она выжила, а чтобы Зик не выжил, должна бы тоже. Потому что он ещё сильнее ограничил то, что и так было несвободно. Он собственноручно сократил её жизнь. Неважно, что между королевой и Джагером был ещё один носитель — Леви сделал многое, чтобы Титан достался именно ей. — Ты не в себе, капитан? — Леви устаёт поправлять, что звание не то. Хистории плевать: ей бы что-нибудь привычное, а Аккерман — прочный крюк в мироздании, стабильный до неприличия. Его стабильность нестабильную королеву отрезвляет и радует. Даже если она отказывается отвечать на вопрос, Леви знает, сейчас, с его присутствием, она полностью в реальности. А вот в себе ли он — это другой вопрос. Вероятно. Но он тоже немножко устал быть в себе. — Кушель меня расколола, — вместо ответа признаётся Аккерман. Он не удивлён тем, что сказал ребёнку правду; сейчас, когда он думает об этом, ему удивительно, что он не сказал раньше. — Да, я всё забываю предупредить, что она разведчик, — хохочет нисколько не удивлённая Хистория. Она будто и не против совсем. Она будто ждала. — Никогда, — все ещё настаивает Леви всеми остатками своего авторитета. Никогда этот чистый, светлый ребёнок будущего не возьмёт в руки оружие. Никогда, пока не придёт её время, не узнает смерть. Хистория не спорит вслух. Скидывает ноги с плетёной кушетки, поднимается, чуть пошатываясь от веса. — Вот опять, — замечает Райсс что-то в его лице, и Леви уточняет, приподняв бровь. — Это выражение. Ты всегда так выглядишь, когда хочешь дать мне советы по воспитанию. Генерал не замечает за собой ни одного совета. Он честно старается припомнить хоть раз, когда бы говорил королеве, как воспитывать её детей. Не выходит. Может, он влезает в какие-то аспекты их жизни, но как генерал и военный советник, как тот, кто обязан защищать их и их интересы — не как родитель. — Не стоит давать пустых обещаний, — и это, чёрт возьми, не совет, а практическая истина. Как и то, что годовалых детей не стоит вывозить на солнцепёк к океану; как и то, что не стоит доверять каждому шарлатану, зовущему себя врачом; как и то, что политические браки — дурость, и даже королевские дети имеют выбор. — С чего ты вообще взяла, что я тебя переживу? — Ну конечно переживёшь! — Хистория уверена настолько, что даже не запинается. И это звучит особенно хреново, потому что вариантов у него нет. Да и правдиво, к тому же. — Должен же хоть кто-то их нормально воспитать. Из нас людей вырастил, и из них сможешь, — королева — воплощение беззаботности. Она не видит ничего неподъемного в этой своей надежде, в этом почти приказе. Она не видит ничего несправедливого и жестокого, а Леви даже представить сложно дивный новый мир без её дурости. Хистория подбирается постепенно своими мелкими шажочками, очень медленно, как наползающий океан. Но время берёт своё, и даже медлительность её не способна удержать их на расстоянии. Хистория подбирается неотвратимо, и теперь стоит чертовски близко: от тела, от души, от истины. Стоит на безвоздушном расстоянии объятий и горячего, доверительного шёпота; на расстоянии ласки и обещаний, которые нельзя не выполнить. Леви зовёт это привязанностью и никак не объясняет — только нуждой и силой привычки. Ему бы в любом случае не хватило слов, начни он объяснять. Хистория подбирается и не метафорически: оказывается рядом в самый нужный момент, берёт его за руку, заглядывает в лицо. Взгляд её делается присутствующим, и в нём — вся скорбь мира, всё сострадание, вся печаль. — Я знаю, ты устал, — Хистория по волосам его гладит, будто ворожит и заговаривает. — Мы все так страшно устали. Но это ничего. Пожалуйста, потерпи ещё немного, мне больше некого попросить. Ты нужен им, так сильно нужен. В её словах отголоски этого вечного «что бы мы делали без вас, капитан?» Скольким людям в этой жизнь он был нужен — скольким от этого стало только хуже? Скольких подвести ему ещё предстоит? Леви думает об этом каждый день, но сегодня, хотя последняя война отгремела так давно, именно сегодня он впервые думает «может, ни одного?» Потому что их подвести нельзя. Это страшнее падения стен, страшнее вымирания человечества, страшнее смерти и проигранной битвы. Объятия у Хистории сладкие и цепкие, но ни капли не успокаивающие, а раздувающие решительность, распыляющие тлеющий костёр. Будто не ласкает, а по рёбрам бьёт — вперёд, иди, чего застыл? Она до сих пор цепляется за него, будто из пасти гиганта он её так и не вытащил. Потому, может, что не его очередь спасать: из бездны вытягивают его. И Леви чувствует себя таким чертовски усталым, когда безжизненно роняет руки по бокам, опускает голову на плечо Хистории, а пальцы её с силой стискивают ткань рубашки на его спине, будто всё это время сражался с падением. Будто тратил силы на неизбежное — глупо, зря и в одиночку. Будто упрямо противился тому, что давно предрешено: всякая стена рухнет. Но Хистории мало его усталости, мало его стараний. Она говорит: теперь постарайся для того, что имеет смысл. Она говорит: теперь сражайся за то, что стоит беречь, и ты поймёшь, что не умирать легко. Вместе со всеобъемлющим пониманием в Хистории существует это бесконечное настырное желание, и Леви чувствует его, прожигающее грудную клетку. — Не умирай, пока можешь жить. — Почему ты?.. — так хочешь этого? Почему это важно? — Я так приказала. — Есть. Если проклятая кровь Аккерманов и вправду такая, то у него никак не получится избежать этого приказа. Живи. Живи. Живи! Впрочем, может, дело вовсе не в ней.

***

Леви знает: однажды и эта стена падёт. Но тогда Хистория спляшет в бетонной пыли и повеселится от души. Нет, не так: Хистория сама её сломает, чтобы стен вообще не осталось, чтобы не осталось никаких преград, разрушит до основания, сиганёт с обломков и взмоет в воздух свободной, эгоистичной, безрассудной девчонкой. Леви порадуется за неё и все её сбывшиеся желания, но ему, как обычно, придётся устоять.