Дурной пример

И любопытные глаза, они были опущены слишком низко ©

Время не идёт. Кажется, что стрелки застыли на трех с чем-то, Чонгуку точно не разглядеть их в полоске на руке. Три четырнадцать? Вполне вероятно. Перед глазами всё немного плывет, даже собственные руки расплываются, превращаясь в часть нечеткого изображения. На грудь давит, и Чон коротко прокашливается не в силах подняться. Ему холодно, хочется укрыться, похоже, на нём совсем нет одежды. Одни часы на запястье. Что-то движется рядом. Мельтешит в вязком тумане фантомом. Чон протягивает тяжелую руку к неясному навстречу, пытаясь дотянуться. Это чья-то фигура вроде, а значит, рядом есть человек. Он ощущает под пальцами нечто влажное, мягкое, липкое пока тянется. К горлу подкатывает ком тяжелее кашля. А в голове зудит отдаленно голосок, он просит скорее убрать руки. Просит бежать. Притвориться чем-то иным. Воздух тяжелый, и в нём отдает ароматами разнообразных цветов. До Чонгука они доходят почему-то только сейчас. Вокруг него как будто букеты и поля. Он словно вязнет в них, как в болоте. Цветущем, ароматном, отравляющем. Чон ненавидит цветы. У него на них аллергия. Желание бежать как навязчивая идея, мысль разодрать собственное горло ногтями – как пункт назначения. Теперь он потихоньку понимает, почему ему так плохо. Парень пытается попросить помощи у того, кто рядом, но кого всё ещё невозможно разглядеть. Но губы сухие, оттуда ни звука, а ароматы всё давят на мозг, и тело дрейфует между желанием отключиться и попытаться найти баланс. Чон неуклюже переворачивается на живот и слегка приподнимается на дрожащих локтях и коленях. Касается босыми ногами стеблей. Неужели он и правда находится в цветочном поле? Как он тут оказался? Чон морщится, качает головой, пытаясь сбросить туман, локти утопают в сыроватой земле. Ощущения становятся немного четче, а туман перед глазами получает разве что дополнение в виде головной боли. Чьи-то прохладные руки, а это несомненно они, дотрагиваются до него, заставив тупо вздрогнуть, чуть снова не завалившись на землю. Неизвестные ладони проводят по бедру и скользят выше, на маневр змеи, к его животу. Подтверждают догадку о том, что он полностью голый. Голый, слабый и не может бежать. А безымянные руки продолжают бесстыдно изучать его тело, Чон далек от понятия их действий. Он мотает головой и неуклюже пытается отбросить чужую конечность, ударяет, попадает, правда, только по собственной коже. Так слабо, что даже смешно. Так вяло, что хочется удавиться от собственного бессилия. В голове все идёт кругом, там образы в тумане водят хоровод, измываясь над его слабостью, там, в мыслях, четко проплывает одно — ему не собираются помогать. Это всё, что угодно, но точно не помощь. Это… От расплывчатого предположения становится страшно. Холодный пот выступает на висках, и внутри все холодеет, обретая форму льда. Он должен попытаться встать, убеждает он себя, попытаться. Чон не успевает как следует додумать. Не получается никак очнуться. По спине скользит та самая широкая ладонь, она пересчитывает пальцами все отделы грудной и поясничной в позвоночнике, сползает к ягодицам и просачивается в месте разделения, заползая глубже, чуть раздвигая их, врывается внутрь, проползая к прямой кишке, словно червь. Чонгук истошно вздыхает, сердце в груди заходится в ужасе, тело дёргается, пытаясь закончить эту пытку, лицо искажается в гримасе боли и стыда. Гордость заживо хоронится под землю. Тело пронзает порцией мук, пальцев становится больше. Черви фаланг заполняют нутро и двигаются внутри него, стараясь пробиться поглубже. К глазам подкатывают слезы, бестолковое отчаяние смердит в ярких красках-вспышках в голове и разливается в тяге окрасить его неизвестным. Тело все пытается проявить сопротивление, получая в ответ лишь жесткую хватку до синяков на бедре и все более грубые движения в заднем проходе. Голова опускается, почти касаясь земли. На макушке играется ветер. Нет нет, вовсе не ветер. Чьи-то пальцы. Тут, оказывается, есть кто-то ещё. И этот кто-то сидит прямо перед ним, и этот кто-то опускает небольшие ладони на его лицо и протирает дорожки слез. На губах застывает: «Спаси». Вслух вылетает одно лишь шипение. Брюнет пытается зацепиться за этот образ, смаргивает слезы с глаз и снова открывает рот. И снова выдаёт ошибку. Мягкие пальчики опускаются на подбородок и приподнимают его, словно говорят смотреть на себя. На того, кого он никак не увидит. Слабые очертания фигуры сливаются с оттенком оранжевого и поглощаются черным. Тошнота раздирает глотку, напрочь разрывая голосовые связки. Желчь невидимым потоком вырывается наружу. Его вырывает разве что собственным отчаяньем, попытками выблевать трахею и легкие. Безрезультатная отрыжка. Скачок, скачок, скачок – все безуспешно. А аромат вокруг сильнее, цветение все ярче заполняет сознание. Лепестки наполняют его, будто кто-то неведомый утрамбовывает их там, зная, что парень не сможет от них избавиться. Мерзкое ощущение нарастает в безнадежных попытках. Пальцы выползают из нутра, и Чон чувствует, как болезненно сжимаются стенки ануса. Глаза еле открываются, он пытается вдохнуть, развалиться на земле, отключить ощущения. Но не успевает в итоге даже выдохнуть как следует, его вновь больно притягивают за бедра, хватают под колено, заставляя оттопырить зад. В непонимании рассыпается последняя надежда на отключку. Между ягодицами проходит кое-что намного больше пальцев, оно входит в него обманчиво прохладным потоком, заставляя сжаться и ковырять ослабшими пальцами землю, забивая её под ногти. Немой крик рвется наружу вновь и вновь, безуспешно разрывая корки на губах. Перед глазами нерассеивающаяся муть. Позади усмешка. Мерцание в тумане и рывок. Движения внутри, чужое погружение все глубже. Глубже и глубже. Взад-вперед и так бесконечно. Боль сильнее, страшнее и мерзостней. Точка сосредоточения окончательно утеряна в набираемом темпе. Немой крик разбавлен в хлюпающем звуке. От ощущения члена в собственном анусе дикость. Нереальность явления. Неумелые глупые попытки абстрагироваться и ужас с чувством противоестественного заполнения. С чужих губ срываются хрипы, темп растёт, подбрасывая его над землей, погружая колени глубже в землю. Тело прогибаться, заставляя хрустнуть парой костей в поясничном отделе. Отдаленно приятный, пьянящий наполняет рассудок в одной-единственной вспышке, и раздаются хлопки, будто со сцены в пустом зале. Кто-то смотрит, наблюдает за этим, всё ещё сидя впереди, прямо перед ним. Наслаждается зрелищем, как клиенты в вип-зоне, заплатившие за индивидуальные услуги. Внутри все переворачивается, ходит ходуном, срывается штукатурка со стен и осыпается потолок на покореженный пол точек боли. Смрад доходит до мозга, а оттуда срывается молнией по каналам кровеносных сосудов, доходя до самых кончиков пальцев на ногах, заставляя скрючиваться и хрустеть их под напряжением. Хлопки затихают, им на смену приходят осадки. Движения позади становятся медленнее, но член ещё входит в него до упора. По спине соскальзывает нечто, почти невесомое. Оно же приземляется и на макушку, на поясницу, на лодыжки. Оно же заставляет раскрыть прежде сомкнутые с силой веки и придает картинке четкость. Член набухает внутри, разлагаются стенки и рвутся внутренние связки под напором семени, заполнившим его следом. Перед взглядом земля и хлопок по ягодице. Освобождение падением на сырую землю. Освобождение отнюдь не от мук. Дыхание, разрывающее лёгкие, и почти детское желание сжаться в комочек и провалиться под землю. Умереть как можно скорее, прямо здесь и сейчас. Прямо здесь и сейчас, он так просит об этом. Открыть веки повторно чревато очередной ошибкой. И Чон делает её почти осознанно, пытаясь разглядеть мучителя. А земля вся усыпана лепестками темно-красных роз. Они все падают и падают с неба, будто снег. Бестолковый, усталый взгляд, скользит дальше и натыкается на чьи-то колени, поднимается выше отмечая наготу. Еще выше, и тонет в оранжевом, ярко выделяющемся в окружающей полутьме. Его грубо хватают за предплечье и тянут к себе, заставляют лечь на спину. Человек с широкими ладонями ухмыляется. Он точно ухмыляется, это можно понять ещё по дыханию. Только не снова. И это единственное, что Чонгук успевает заметить перед тем, как его ноги грубо раздвигают пошире, приподнимая корпус, и вновь трахают в таком положении, заставляя изнывать от боли и без того разодранные стенки кишечника. Собственные руки безвольными ветками под порывом ветра качаются перед ним, не принося никакой пользы. Над лицом нависает нечто оранжевое, то, от чего желчь внутри скребется всё сильнее. Только блевать совсем нечем. Оно склоняется ниже, и Чон не может разобрать больше. Зрачки прилипают лишь к цвету, спина скользит по земле под напором. В него вбиваются ещё, и ещё, и еще. Лепестки все падают с неба и мельтешит это красное в том человеке раздирающем его изнутри. Оранжевое опускается еще ниже, склоняется в паре сантиметров от лица и щекочет подбородок, затем накрывает его полуоткрытый рот мягкостью и вытягивает оттуда слюни, не получив ответа. Доносится звонкий смех, и сумасшедшая мысль заполняет рассудок, он ощущает себя расчлененным. Идеально: по делениям, по отделам и составляющим, это всё еще он и в тот же момент уже совсем нет. Уже нечто другое, захороненное в скачках и в тупом представлении времени в три часа. В три часа и сколько же там минут? Чон испуганно дергается и смотрит на Намджуна, сидящего в кресле напротив него. Тот поправляет очки и неотрывно изучает его лицо, дослушав про очередной кошмар. Джун говорит, что эти искажения связаны с травмирующим его событием, из-за которого сознание пытается перейти на индивидуальный уровень восприятия. И потому ошибочно интерпретирует урывки воспоминаний как кошмары. Картинки страхов и вины так находят свой выход, поясняет он. Чон тянется к стакану с водой и ненароком отмечает цветок Ибериса на подоконнике за шторой. Он учтиво спрятан там, в углу, но Чон всё равно замечает его, даже отсюда чувствуя это растение, и от этого становится не по себе. Нам прослеживает его взгляд. Извиняется и тут же добавляет, между тем, что он должен с этим бороться. Чон ненавидит цветы. Он даже не знает, связано это с его аллергией на них или с тем, что случилось. Или знает, но не признает этого. Ему трудно находиться рядом с ними. Ему ненавистно видеть их, чувствовать их аромат. Он пытается бороться с этим и даже есть результаты: получается обойти клумбы, которые ему встречаются на улице, без потери для организма. Его подташнивает, но уже нет желания выблевать легкие в одной из подворотен. Он пользуется методикой Намджуна, дышит, отсчитывает какое-то время, слушает на повторе советы и потихоньку продвигается дальше, делая небольшие успехи. — Твой мозг интерпретирует случившееся по-своему, — повторяет Намджун, обводя какие-то записи в своем ежедневнике, — из-за чувства стыда и вины, ошибочное в сознании получает красный свет на развитие и изображает жертвой тебя самого, пытаясь подавить волю и воссоздать нечто иное на месте прежней действительности. Чонгук кивает, он все это осознает. Не понимает только никак, как же выбраться из этого. И почему это они? Снова они. — Те образы, — начинает парень, скользя взглядом по рукам Намджуна, — мне кажется, они мне знакомы. Точнее, я почти уверен, что знаю, кто это. Они учатся в том же колледже, что и я. — Ты общаешься с ними? — интересуется Намджун, делая новые пометки в ежедневнике. Рукав его белой рубашки немного марается в пасте, но он не обращает на это внимание. — Нет, — голос становится тише, — они странные, если честно, с ними вообще мало кто общается, — осведомляет Чон. — Но ты заинтересован? — проводя некую параллель, подмечает Ким. Чон кидает взгляд на бежевые шторы за его спиной. Заинтересован? Правда ли это так? — Не знаю, — честно отвечает он. — Просто они не такие, мне советуют с ними не связываться. — Однако подсознательно, похоже, ты бы этого хотел, — не то утверждает, не то спрашивает мужчина. Чон сжимает пальцы, ощущая, как вспотели ладони. Потирает их об одежду, стараясь сделать это как можно незаметнее. Намджун невзначай следит за каждым его движением, отмечает всё это, делает небольшие выводы помечая их в ежедневнике. Позже это надо будет ещё проработать. Ситуация Чонгука далеко не простая, и работы тут ещё надолго. — Они меня пугают и в тоже время вызывают интерес, — подумав, всё же признается Чонгук, — что-то тревожное бьется внутри вместе с сердцем, когда эти люди оказываются в зоне видимости, и где-то за этим жуткое любопытство узнать их поближе. Я даже не знаю зачем мне это. Мне ведь и не по себе вроде? Так откуда же в моем сознании возникают такие мысли? — он хватается за голову и прикрывает уши ладонями в жесте неосознанной защиты. — А теперь еще эти кошмары. Раньше всё было не так четко, совсем не ясно и не так ярко, а сейчас я даже могу распознать их там. И то, что они со мной делают, — Чон болезненно морщится, — совсем как тогда… — от воспоминаний становится хуже. Он должен справиться, преодолеть это и идти дальше. Эту установку можно повторять про себя бесконечно. Он и повторяет. Но эти картинки не оставляют его, деформируются только с годами, и вот уже жертвой изнасилования становится он сам, хотя тогда… В ту ночь его не тронули почти, лишь заехали пару раз по лицу. Привязали к высохшему дереву в чертовом саду и заставили смотреть. Пригрозили, что, если закроет глаза, они сделают ей ещё больнее. Их было двое, а он был слаб, он был еще совсем мальчишкой, и произошедшее тогда поломало в нём многое. Она была его подругой, она была старше, а он смотрел, как ей задирают юбку, спускают трусы. Как перешептываются, усмехаются. Как их смех трещит в воздухе, словно петарда. Один из них держит её руки, а другой решает взять сзади, не желая глядеть на её зареванное лицо. И воет ветер, он свистит в листве. Вокруг цветут розы и лилии. Вокруг все неправильно утопает в ароматах. Она как-то рассказывает ему, что у всех цветов разное значение. Показывает на белые лилии, опускается перед ними на колени, дотрагивается до белоснежных лепестков и говорит, что это невинность и чистота. Улыбается нежно, проходит к ярко-желтым, немного хмурится и говорит, что значение скомканное, она хочет верить в благодарность, нежели в ложь и легкомысленность, что они якобы в себе несут. Она приостанавливается возле оранжевых и смотрит на них с неким сочувствием. «Ненависть, — глухо кидает она, — отвращение». Ей словно становится больно от собственных слов и она шепчет, что это не справедливо. Что издревле врут и значение в настоящем лучше, похоже, ей хочется верить в это «лучшее». А сейчас она стоит на четвереньках прямо на сломанных стеблях этих самых лилий и плачет так громко, что их смех растворяется в этих рыданиях. Тот, что выше, спускает штаны, обнажая полувставший член, и смазывает его слюнями, подставляя орган к девственному проходу девушки. Крик почти разрывает перепонки. Аромат изувечивает разум, одаряя происходящее дурным примером цветения. Он плачет вместе с ней, он плачет так громко и истошно, что сводит живот, горло болит, и его выворачивает на те самые оранжевые лилии, оказавшиеся рядом. Мужчина, что поменьше, кричит на него, что лучше ему не отворачиваться, или они трахнут её еще и в рот, и мальчик смотрит. Смотрит через пелену слез и ужаса. Через стук сердца, раздирающего клапаны, и кровь, стекающую из носа и рта. Он смотрит, потому что они обещают сделать хуже. Он смотрит, а где-то там за ними, на другой стороне сада, цветут темные розы, отнюдь не те, что преподносят в честь крепких чувств, а те, что приносят на похороны. — Возможно, разум посылает тебе таким образом знак, — вырывает его из воспоминаний спокойный голос. Чон немного недоуменно смотрит на него и не сразу решается задать вопрос. — Что нужно стать к ним ближе? — А ты этого хочешь? — встречный вопрос. — Это может быть тем, чего ты подсознательно желаешь в данный момент, но боишься сделать шаг, — предполагает Ким. Чон переводит взгляд с его сосредоточенного лица на горшок, виднеющийся на отдаленном окне. На светло-сиреневые лепестки, что напоминают формой шапки-кустики. — Что они означают? — спрашивает Чон, переводя тему, не желая пока отвечать на вопрос Намджуна. — Равнодушие и безразличие, — даже не оборачиваясь, чтобы глянуть о чем он, выдает Джун. Чонгук удивленно приподнимает брови, — их подарил мне человек, которому я признался в любви. Ему всегда было трудно объясниться человеческим языком, и, видимо, он решил, что так скажет всё лучше любых слов, — его голос совершенно спокоен, в нём не отдает ни печалью, ни тоской, словно человек уже давно отпустил эту ситуацию. И, наверное, так и есть, теперь это всего лишь воспоминание, не приносящее какой-либо ущерб в его реальность. — Это грустно, — тем не менее, выдает Чонгук, опуская уголки губ. — Теперь это всего-лишь воспоминание, — добродушно улыбается Намджун, подтверждая прежние размышления брюнета, — а цветок мне понравился сам по себе, какое бы значение тот не нёс. Он прекрасен. Чонгук вежливо улыбается и бросает взгляд на круглые часы, висящие на стене. — Что же, время снова пролетело незаметно, — Чон встает и поправляет толстовку на животе. — Как и всегда, жду тебя в следующий четверг, в то же время, — Намджун тоже поднимается и проходит к своему столу цвета венге. Чон салютует ему на прощание и скрывается за дверью. С Намджуном они общаются уже давно, и такие вот дружеские жесты по отношению к мужчине не редкость. Психолог в свою очередь тоже совсем не против такого отношения. Чонгуку хочется верить, что он не просто часть его работы.