Дурной пример

Чонгук пропускает первую пару, решив в это время позаниматься прямо в столовой. Никто не против его появления тут. Тетушки-поварихи лишь улыбаются, когда видят его, и незаметно кладут побольше еды на тарелку в обед. Чон не идет заниматься в библиотеку по своим личным соображениям. По тем, что пока не готов. Он всё равно не сможет там сосредоточиться. На подоконниках в библиотеке полно цветов. Те же цветы свисают и со стола библиотекаря. В большинстве своем это плющ. Вьющееся растение, которое чаще из-за этого ещё называют Хедерой, больше подошло бы для оранжерей, но оно вполне себе комфортно разрастается в их библиотеке. Эта пышная листва и красивый декоративный вид, наверное, многим нравятся. Но только не Чонгуку. Когда он впервые заходит туда после перевода на втором курсе, не подозревающий ни о чем подобном, совсем не готовый, то чуть не падает в обморок, не пройдя и пары шагов. В голове разносятся удары о покрытие, за которым живёт пустота, и хлопки, они сыпятся на него, как конфетти из хлопушки. Он пытается схватиться за стену, но вокруг только воздух, парень уже отошел от двери. До шкафов с книгами же нужно пройти ещё шагов десять. Перед носом горчит, приходит мерзкое чувство, что его завтрак может политься через ноздри. На него, казалось бы, никто не обращает внимания, и Чонгук надеется, что так и не обратят. Стены и цветы, такие зелёные, вьющиеся лепестки развиваются и в его мозгу разрастаясь все гуще. Парень прикусывает щеку изнутри и дышит, пытается отчитывать и надеется, что всё еще не привлек к себе внимания. Руки мелко дрожат, он сжимает ими корочки тетрадей и книг в своих объятиях. В голове вместе с цифрами бьется значение тех зеленых растений. Знает ли библиотекарь, что они означают привязанность? Знает ли кто-нибудь из посещающих это место, что они говорят о желании угодить? Кому угодить? Им всем? А быть привязанным? К этому месту? Постоянно? Как призрак к проклятой вещи? Книги и тетради всё же летят из ослабевших рук, и он сам чувствует, что тоже готов приземлиться на пол. Но падения не происходит. Чон улавливает тихий хлопок книги о линолеум и ощущает на боках руки, придерживающие его. Вздрагивает от внезапного телесного контакта, смаргивает пару раз, с чужой помощью осторожно опускается на корточки. Вылавливает белое напротив, почти такое же, что и листы А4, выпавшие вместе со всем остальным из его рук. Силы возвращаются постепенно, как и четкость перед глазами. Его все еще придерживают за плечо, подстраховывая от падения. Бледные руки с красивой формой ногтей протягивают ему его вещи и спрашивают, в порядке ли он. Голос этот, хриплый, немного даже шепелявый; обладатель этих рук явно курит. Второй, поддерживающий за плечо, более веселый, по тональности мягче. Он неосознанно располагает одним звучанием. Чон осторожно поднимает на них глаза и смотрит то на одного, то на другого. Он немного растерян, и смущен, и раздражен своей слабостью. Парни помогают ему подняться на ноги, и Чонгук не утаивает от них своей аллергии. Объясняет, что это просто было слишком для него, вот так резко, да ещё и в таком количестве. Он этого не ожидал, поторопился. Не успел настроиться, приводит даже в пример паническую атаку, к которой это все могло бы привести. Позже они выходят из библиотеки и знакомятся поближе. Обладателя бледной кожи и хриплого голоса зовут Юнги, а парня с веселой аурой и яркой улыбкой на устах — Хосок. Вскоре они вместе начинают ходить в столовую, порой пересекаются на парах, помогают друг другу по некоторым предметам, общаются по телефону, иногда гуляют. Незаметно они перевоплощаются для Чонгука из хороших знакомых в друзей, хотя обычно парню тяжело так близко подпускать к себе людей. С этими ребятами все неожиданно выходит проще. Как и предполагалось, Юнги курит, причем достаточно много, иногда Хосок даже прячет от него сигареты, но это не помогает: парень просто идёт и стреляет их у кого-нибудь по дороге. Хосок говорит, что он как наркоман. А Юнги хмурится и хриплым голосом кидает привычное: «Заткнись». Даже сейчас, Чон полагает, парни в курилке. Юнги с удовольствием затягивается глядя в бесконечность горизонта, а Хосок стоит у стены и сверлит его спину взглядом, пытаясь поторопить и скорее убраться из обители серого разрушения. Долго их дожидаться не приходится, парни подсаживаются напротив него одновременно. У Юнги на лице привычное безразличие ко всему происходящему вокруг, у Хосока – улыбка и вопросы обо всём на свете. А в воздухе запах рисовой каши, оставшийся еще с завтрака. Они заходят в столовую только к обеду. Не раньше. Не позже. Всегда вместе, как попугаи-неразлучники. Всегда в обнимку, почти вплотную. Всегда с таким отношением, будто мир – это их личный подиум, и срать парни хотели на мнение окружающих. Ебали его глубоко и надолго. Впрочем, так оно есть. Под их шагами словно замедляется время, скрипит один из стульев в углу, а воздух становится тяжелее. Если прислушаться, то в первые секунды можно даже расслышать скрежет смычка по всем четырём струнам сломанной скрипки, доносящийся из музыкального кабинета, расположенного над столовой. Об этих ребятах в их скромном колледже знает, наверное, каждый, даже если эта информация им ни к чему. Эти парни не какие-то там местные звезды с выпендрёжем в виде дорогих вещичек, или же, наоборот, удобные груши для битья всем кому не лень, или и того пуще — шлюхи. Ничего подобного. Они просто не такие, как все. Не такие, не в теории, а явно, как черным по белому. У этих парней напрочь отсутствует какая-либо мораль и уважение к окружающим. Качество нравственности утеряно. Стыда и в помине нет. И не то чтобы эти их отношения дикость для окружающих. Ебись с кем пожелаешь, главное не афишируй то, выходящее за границы общепринятых норм. Дикость же в их отношениях, как раз та самая открытость. Демонстративность. Чон наблюдает их чаще в столовой, бывает, у ворот рядом с машиной, реже – на парах. Они неосознанно заставляют напрячься, и не его одного, какой-то своей внутренней чертовщиной, витающей в воздухе вокруг них. От парней тянет сладковатым ароматом. И не определишь так сразу: это запах сладости или трупного разложения. Тэхен присаживается за стол первым, а Чимин идет поглядеть на представленное сегодня в меню. Затем возвращается, но вместо того, чтобы сесть, как все нормальные люди в их мужском дуэте, он без какого-либо смущения повисает на шее Киме и кусает его за ушко, прошептав о том, что сегодня на обед. У некоторых присутствующих вокруг всё ещё еле заметно искажаются лица, поварихи тихо цокают, накладывая еды в тарелку. Что-то шипит там, на сковородке, с их стороны. И нервно ведет бровью какой-то ботаник в другом конце помещения. Тэхен тянет улыбку, словно натягивает белье на веревку для сушки, поднимает голову и притягивает Чимина своими длинными пальцами, заставляя того пересесть к себе на колени, чуть скрипнув ножками стула по старому кафелю. За спиной их шепчутся, как можно тише, делая вид, что говорят о своем, а может так оно и есть. Никто не смеётся, никто не тычет в их сторону и не бросает едой. Никто не осмелится на подобное, по крайней мере Чонгук такого не видел ни разу. Он и сам делает вид, что читает, отпивает чай из кружки, отвечает на какие-то вопросы Хосока, подмечает почти засыпающего Юнги и вновь кидает осторожные взгляды в их сторону. У Тэхена светлые волосы, постриженные под маллет, выразительные темные брови, которые тот нередко хмурит. У него глаза цвета виски, с зеленоватыми крапинками, и иногда, бывает, он носит синие линзы. У него большие ладони, и ими он обхватывают аккуратную фигурку Чимина, прижимая к себе как можно теснее. У них на лицах чаще всего вырисовывается ликование, дерзость и голод. Они как животные в связке, принадлежащие друг другу всем естеством дурного примера. У Чимина пухлые губы, похожие на сочные ягоды, глаза цвета крепкого кофе, которые тот почти всегда прикрывает линзами цвета серой безнадежности. Эти глаза, имеют свойство превращаться в щелочки, когда Ким смешит его чем-то, прошептав то в самое ушко. У него ярко-рыжие волосы на голове, от которых немного горит кожа под одеждой Чонгука и бегут мурашки по коже. Но сейчас, это еще ничего, раньше было ещё хуже. Его волосы столь яркие, почти оранжевые, как лава в проснувшемся вулкане. Почти те самые, всей душой ненавистные. И кто только решил, что оранжевый считается одним из лучших цветов в психиатрии. У рыжего небольшие руки и короткие пальцы, что в больших ладонях Кима смотрятся эстетично, даже на скромный взгляд Чонгука. Чимин ростом ниже Тэхена, и иногда он словно специально пересаживается Киму на колени, таким образом пытаясь создать некий баланс в сантиметрах, по крайней мере в эти моменты делаясь выше. У него множество колец на руках, у Тэхена поменьше, и они совсем тонкие. У них браслеты на запястьях, цепочки разные и одна-единственная цветная веревочка среди всего этого серебра. У Чимина — синяя. У Тэхена — красная. Они ненароком пугают его, он иногда признает это, пусть и с неохотой. Страшат, словно кинутое гадалкой предсказание об опасности в будущем. Но не так, как детей пугают монстры или как, к примеру, пугали бы те, кто обещает прийти и повыбивать долги, грозит убить. У них какой-то свой уровень, и у Чонгука тот идет с этим его подавляемым любопытством. У него иногда трясутся колени, когда он чувствует, как их взгляды проходятся по нему. Когда ему кажется, что это происходит. Ему иногда становится жарко и мерзко от себя же, когда наблюдает как чужие короткие пальцы поднимаются по длинной шее Кима и поглаживают кожу, а губы ложатся на губы и наслаждаются друг другом покусывая, играясь языками во рту. И всё это так четко, так недвусмысленно прямо. Чон отлично видит всё это со своего места. Он вроде и не собирается подсматривать, но гребаное любопытство берет свое раз за разом. В какой-то мере, это можно даже списать на изучение, пытается убедить себя Чон. Он просто изучает их поведение, так, для опыта. После подобного оправдания, ему, бывает, даже становится легче. Хосок отвлекает его очередным вопросом, спрашивая как у него по химии, а Юнги вдруг оказывается совсем не сонным и смотрит с неким осуждением. Заглядывает прямо в глаза и обжигает укором. — Они – дурной пример, Чонгук, — говорит он, перебивая о чем-то с энтузиазмом вещающего Хосока, — и я сейчас не только об этих выебонах с отношениями. Пусть хоть трахаться начнут на столе, мне относительно насрать. Дело в них как в людях. Они ненормальны, и это не просто слова или сплетня, придуманная кем-то с потока. — Ты не можешь этого утверждать, — заглядывая в его серьезные глаза, вдруг выдает Чонгук, — я имею в виду ненормальность, — уточняет он и сам же немного удивляется своим словам. Они ненормальные, ладно. Есть в этом смысл. Чон не собирается это яро отрицать, как, впрочем, и соглашаться. Просто, если это правда так, если он согласиться с этим вслух, он сам-то тогда, получается, кто, со всеми своими кошмарами? С этими кадрами в отливе оранжевого в голове? Ненормальный. «Временные искажения в сознании, — переубеждают его голосом Намджуна в голове, — это лишь ошибочная интерпретация, и она вскоре пройдет». Он не ненормальный. Не ненормальный, но через страх и жуткое чувство, через тошноту и дрожь, тем не менее почти болезненно заинтересованный в них. Именно в них. Спрашивается, почему? — Он прав, — вдруг соглашается с ним Хосок, оборачивается, скользнув по парочке быстрым взглядом, и продолжает: — однако… — тормозит парень на пару секунд. — Знаете, Чимин ведь часто заглядывает к нам в танцевальный зал и кажется очень добрым и милым парнем. Он совершенно не такой, как сейчас, — чуть морщится Чон, — словно рядом с Тэхеном его личность кардинально меняется. «Словно он одержим», — остается не высказанным вслух — Тот случай, — глядя на него продолжает Юнги, — тоже не просто слухи. Какой случай, Чонгук догадывается сразу. Еще когда он в первый раз обратил на них внимание, Юнги предупредил его не пялиться на них открыто. Он его определенно неправильно понял. Чон смотрел тогда, с дрожью сжимая кулаки, раздосадованный внутренней агонией, вдруг всколыхнувшейся внутри при взгляде на них. Чон не понимал откуда взялось в нём это чувство. Рыжих людей было полно и на улице, людей с маллетом и наигранной улыбкой – тоже, но они были другие. Ужас и дисфория правили в Чонгуке в тот момент, пока он, не отрываясь, смотрел на этих людей. Юнги же, стоящий рядом, понял все по-своему, предупредил, что они дурной пример. Рассказал, отчасти объяснив, почему так. Ещё до перевода Чонгука в этот колледж были люди, что пытались как-то приструнить их. Чтобы меньше было вот этого всего перед глазами. Такие всегда находятся, и это место не стало исключением, ничего удивительного. Несколько парней, пара девушек, вроде настроенных вполне уверенно и враждебно. Все как по типичному сценарию: сначала слова, кинутые парням вслед, затем встреча за углом после занятий. Уму-разуму, наверное, хотели научить, да вот только… Юнги немного был знаком с одним из зачинщиков, сидел как-то вместе на паре. Говорит, тот слова толком после встречи с этими произнести не мог. Странный какой-то совсем стал. Некоторые тогда перевелись, остальные после возвращения стали тише травы на газоне. И никто ни на что не пожаловался, не было ни полиции, ни каких-либо новых разборок, лишь ужас на лицах тех при виде парней-неразлучников на горизонте. Мин не знает, что именно эти двое сказали или сделали тогда. Не может понять, почему столько людей не объединились после и не предприняли что-то более обдуманное. Видел только, что им было страшно. Страшно до безумия. По глазам это было видно. А эти двое... Ни на одном из них даже царапинки видимой не находилось. Улыбки остались все такими же дерзкими. Взгляды, полные голода и торжества, даже не дрогнули. Они будто проходили не по коридору, а восседали на Олимпе. Иногда даже казалось, что всё окружающее для них лишь игра. Каждый присутствующий в этом заведении – пешка, а они – опытные шахматисты, умеющие пускать эти фигуры в выигрышный ход. Чон, если честно, в эту историю, не очень верил, хотя он, конечно, доверял Юнги. Что-то похожее, вполне вероятно, имело место быть. Но тех ребят, скорее, просто как следует припугнули без каких-либо там страшных подробностей, историю приукрасили, и, по правде говоря, если так оно и было, Чонгуку думалось, что и поделом. Сами же нарвались. Последнее вслух Чон, конечно, не произносил, не собираясь каким-то образом, быть на стороне парочки. Но и против вслух ничего не изъявлял. Присматривался дальше, пытался понять получше эти странные связи. Так, для себя, в виде профилактики, придумывал он уже оправдание. Победить в себе тревожные чувства было его целью, и, как заметил Намджун, быть может, именно они сейчас были тем, что ему нужно, чтобы двигаться дальше, переступив через сломанные стебли лилий из старых воспоминаний. Дурно звучало, но чем черт не шутит. Мы продолжаем развитие, только преодолевая свои страхи, как-то так же вроде. В глубине души Чон чувствовал, как вязнет в почве, как ноги его утопают в земле, и что чревато это последствиями, но все же продолжал по возможности наблюдать за ними.