Дурной пример

Что-то останется всегда неизменным©

— Это напоминает паранойю. Я правда понимаю, как это выглядит, — ёрзая в кресле, признаёт Чонгук. Голова временами побаливает, но хотя бы руки уже почти не трясутся. Он поднимает глаза на мужчину и отмечает знакомое спокойствие на его лице. Намджун понимает его. Ну или пытается сделать вид, что понимает. В конце концов это его работа. — Эта история изначально выглядит запутанно. Есть множество новых элементов, а твой недавний срыв говорит о своеобразном рецидиве. Но разве это не рецидив во благо? — спрашивает мягко, продолжая подводить к важному, — Чонгук, ты веришь, что корни этого приступа изначально заложены в настоящее реальным? Они не пересажены теми событиями прошлого, только теперь исказившись во времени? Наше сознание часто играет с нами в игры, — Чонгук знает это как никто другой. — Всё, что мы испытываем, всех, кого видим, всё, что чувствуем, − всё это может измениться, наслоиться на друг друга до неузнаваемости, только дай ему волю, — легонько постукивая кончиком пальца по виску, в который раз своеобразно объясняет его кошмары, а теперь уже и приступ Намджун. Наблюдая за ним и выслушивая все это, что вроде как уже давно не впервой, именно сейчас Чонгуку вдруг хочется рассмеяться в голос. «О чем говорит этот человек? — спрашивает он неожиданно сам себя, — Намджун всегда говорил такие вещи? Почему все вечно так сложно и неясно? Какой еще нафиг «рецидив во благо?» Черт, ты сам-то себя слышишь? — Ты всегда так странно говорил? — только и вырывается вслух, взгляд ненароком падает на шторы, прикрывающее горшок с Иберисом на подоконнике. На синие теперь шторы, такие же по цвету, как лепестки синих фиалок, что парень видел в одном из окон, пока направлялся к Намджуну. Брюнет собирается спросить о них у психолога. А тот по привычке поправляет очки и отвлекает его, отвечая на прежде прозвучавший вопрос: — Чонгук, но ты сам попросил говорить как мне удобнее. Я же следую твоей просьбе, только и всего, — а ведь правда, Чонгук чуть пристыженно опускает голову, припоминая себе, что просил о подобном. Когда их сеансы еще только начинались, Намджун старался упрощать слова, но Чон сам попросил его этого не делать. Глупо, конечно, но тогда ему думалось, что особо сложные выражения заставят усерднее напрягать извилины в верном направлении и даже засыпать с этими думами, перекрывая ими те яркие мерзкие образы, пытающиеся проломить волю. Или, может, даже сожрать душу? Сейчас это не кажется такой уж хорошей идеей. Паранойя нашептывает, что реальность зыбкая и даже мысль в голове: своя ли она? — Я раньше никогда не видел тебя в чем-то подобном, — отвлекает его Джун, неожиданно направив тему разговора совсем в другое русло. Взгляд мужчины устремлен на рубашку Чонгука. Пальцы сжаты на корешке ежедневника, тот ничего в нем за весь сеанс не записал ни слова, даже не открывал толком, и это непривычно как-то. Чонгук вдруг ощущает небольшой дискомфорт, словно с глаз спала пелена, надолго ли это не ясно, поэтому Чон цепляется за это мгновение, и вот человек напротив уже кажется каким-то другим. Приходят мысли, что, возможно, в этом кабинете поменялись не только шторы. Не только их цвет. Что, быть может, срыв был не у одного Чонгука, и теперь все наоборот, теперь уже он способен понять мужчину напротив и даже сесть за его стол. На последних мыслях становится не по себе и чешется шея, хочется ненадолго прикрыть уши. Чонгук только отводит глаза, пальцы не двигаются с места, расслабленно лежа на подлокотнике кресла. Немудрено, что ему чудится всякое, он же всё-таки ненормальный. Звучит ужасно, но честно. И это признание самому себе для него откровеннее, чем признание человека, совершившего убийство во всеуслышание. Ногти неторопливо чуть скребут по подлокотнику, когда Намджун убирает ежедневник, снимает очки и потирает переносицу. Он, похоже, устал, наверное, был тяжелый день. Наверное, Чонгук как последняя капля, еще мгновение − и листок перевесит от росы, размажет по земле ненароком. Чонгук следит за ним краем глаз, в голове слушает исповедь, звучащую признанием самому себе, но не ощущает какого-либо облегчения. В голове по-прежнему слишком много всего и сразу. И он отчетливо чувствует, как дурное незримо продавливает волю, нечто внутри подтекает, как кран, того и гляди − прорвет при повторном открытии, и что тогда останется от действительности? И что тогда вообще действительность? Куда ему от нее спрятаться? И стоит ли вообще прятаться? Не поздно ли еще бежать? — Мне кажется, я спятил, — говорит он вслух, — иначе все эти видения, переходящие в реальность, не оправдать, — от послевкусия слов горит рот, словно макнул кончик языка в молотый чили. Раньше, когда он размышлял о «ненормальности», отчасти это злило, заставляло искать причины, чтобы не называть сие таковым, сейчас это, скорее, само собой разумеющееся. Истина, против которой сколько ни бегал, все равно вернулся. И вот он сидит и признается в этом вслух, признает про себя, но, будем откровенны, менее противна она от этого не становится. Чонгук убирает руки с подлокотника и пробегается взглядом по своей рубашке, отвлекаясь на нее. Намджун верно подметил, что-то подобное на нем и правда впервые, и, быть может, эта новизна пойдет ему на пользу. Его выбор верен, по крайней мере на данном этапе, ему хочется в это верить. Что будет потом, кто знает. Это «потом» никому не известно. Пальцы скользят по контуру рисунков на одежде, по орнаментам белого клевера, рассыпанным на черной ткани. В голове тихо-тихо, почти не слышно улавливается звук скрипки, по загривку проходит холодок. Чон поднимает глаза и встречается с тихим шепотом в темных зрачках Намджуна. Слишком тихим, не расслышать слов. Не понять, реально ли оно, или это очередная «интерпретация» беспокойного разума. Чонгук вглядывается в лицо напротив усерднее и сжимает губы. Как он вообще мог подумать, что понимает его? Чон даже не может разобрать преобладающие сейчас на чужом лице, в, казалось бы, спокойном выражении лица, эмоции. Точно ли это тишина, а не крик? А если крик, откуда ему там взяться? — Похоже, тебе больше не нужны эти сеансы, — вдобавок ко всему неожиданно выдает Намджун, заставив Чонгука округлить глаза. Мужчина не отводит глаз, будто держит в ловушке. Словами и взглядом намеренно, лишь бы только парень выслушал его до конца. Чонгук закусывает щеку изнутри и слушает, как и положено. Один из его пальцев все еще скользит по орнаменту белого клевера на рубашке, и это странно успокаивает, чуть было не вырвавшееся в какой-то миг возмущение. — То есть как? — тем не менее не может не спросить он. Разве все наоборот не стало хуже? — Ты признаешь действительность, отделяешь сны от навязчивых образов. Этот «рецидив», на самом деле, ничто иное как перезагрузка. Ты пережил его, и такой контраст ведь больше не повторялся, верно? Ты осознаешь, что − кошмары, что − явь, признаешь даже отголоски паранойи, хотя прежде ненавязчиво уходил от этой темы или же замолкал, но не сейчас. Перемена в тебе видна невооруженным взглядом, — немного строгий, но внимательный взгляд вновь мажет по его рубашке, перемещается на лицо. — Ты все еще здесь, напротив меня, но тебе больше не нужны мои сложные слова, не правда ли? Ты рассказал, что сделал важный выбор недавно, и, я вижу, это пошло тебе на пользу. — Да, — выходит непроизвольно. Чонгук чувствует растерянность, на самом деле. Это все не имеет смысла. Его голова все еще в тумане цветения, он так и не разобрался с ними. А разве не это главная проблема? — Мы будем встречаться и дальше, конечно, можем также раз в неделю, — замечая его состояние, объясняет Намджун, — но, на мой взгляд, теперь тебе будет хватать и одной встречи в месяц. В любом случае, я здесь, ты всегда можешь мне позвонить или прийти, если почувствуешь, что тебе это нужно. Ему это нужно. Нужно? Намджун улыбается ему, встаёт с кресла и подходит к подоконнику, отдергивая шторы в сторону. Горшок с Иберисом предстает взгляду во всей красе, по спине проходят мурашки, быстро скрываясь с поверхности, словно разлетевшиеся мошки. Чонгук поднимается следом, неторопливо подходит поближе, переступая через сомнения и отмечая каждый шаг, глухим ударом, расходящимся по стенкам черепа. Разве это норма? Чонгук опускает глаза. А если нет, то удивительно, как его еще не тошнит, голова не идет кругом и мир не сжимается, пытаясь удавить, словно мелкого жука. Чон, осмелев, даже почти дотрагивается до горшка, когда Намджун останавливает его, ухватив за вытянутую ладонь, и пожимает её, будто только этого и ждал. — Ты нормальный, Чонгук, с тобой все будет хорошо. А то, что было после всего пережитого тобой, имело почву для возникновения, но ты справляешься с этим. Теперь остались только крошки, стряхнуть которые до конца не составит труда и самому, у тебя все получится, — у него такой уверенный взгляд. — Ты не одинок и никогда таковым не будешь, — добавляет он. «С криком пришел в этот мир, с криком и уйдешь», — мажет по сознанию голос, хотя Намджун, ясно дело, имеет в виду совсем другое. — Но разве ранее ты сам не говорил мне воздержаться от поспешных решений? — вспомнив один из последних разговоров, вдруг напоминает Чон. — Я имею ввиду, все эти твои слова, чтобы я не спешил и прочее, а тут я выдал о выборе и обо всем, что последовало дальше, а ты даже не удивился, — прохладная рука Намджуна разжимается, отпуская его ладонь, и на его лице вдруг вылезает ямочка. Казалось бы, без причины. Разве здесь есть чему так искренне улыбаться? Намджун за секунды перевоплощается в доброго брата, хорошего друга, знакомого, но никак не психолога, предлагающего сократить сеансы. Урезать часы с тем, кто, казалось, мог хоть немного разделить его страхи и придать им логики. Светло-сиреневые лепесточки равнодушия и безразличия сбоку навевают небольшую смуту, но не раскручивают юлу в голове до потемнения в глазах. Не заставляют ноги подогнуться, в надежде поближе познакомить с его ковровым покрытием в кабинете Намджуна. — А ты считаешь, что поспешил? — долетает до него. Чонгук качает головой, скорее, рефлекторно. — Ты здоров, Чонгук, главное не нагнетай. Взгляд Чона бродит по маленьким сиреневым лепесточкам, по синим шторам. Насыщенно-синим, точно лепестки синих фиалок, говорящих о тайной любви, желающих рассказать о чувствах, но скрывающих их. Это не цветы, а цвет ткани, напоминает себе Чонгук, дергает себя за рукав, взгляд соскакивает на разбросанный по нему самому белый клевер. Чонгук немного путается в том, что чувствует на самом деле, и за это говорить Намджуну «спасибо» совсем не хочется. — Помнишь, — вновь заговаривает тот, не сводя от него глаз, словно проверяя там что-то про себя повторно, делая пометки только в голове, — я говорил тебе, что, если чувствуешь, что происходит что-то не очень прозрачное, если тебе муторно, если кажется, что все вроде бы логично, но не хватает паззлов − будь осторожен? — Чонгук помнит, кивает с коротким «да, конечно». — Забудь об этом, попытайся не вспоминать, пока не исчезнут оставшиеся крошки паранойи в голове. Я к тому, что не подкрепляй их лишним, — объясняет он, переводит взгляд на цветок Ибериса. И его глаза пугают Чонгука в это мгновение, они напоминают одни из тех, что в щелях, черные, без радужки. Напоминают об Иуде, о каком-то дурном библейском значении. Чонгук не контролирует происходящее после, у него немеют пальцы на руках, он чуть отшатывается, будто столкнулся с чем-то, споткнулся, хотя всего чертову секунду назад всё было нормально. Он кидает взгляд на пол, но, сколько ни смотри, под ногами не найти кочек, там нет выбоин, подошва не отслаивается от обуви, и все же он норовит упасть, вот так ни с того ни с сего. Это и есть заключительная ступень, о которой толкует Намджун? Ну такое, если честно. Чонгук осторожно выдыхает. Мысли, словно пчелы в потревоженном улье, и не думают успокоиться. Ему вдруг хочется спросить у Намджуна, как зовут того, кто подарил ему этот цветок? Чонгуку хочется узнать его имя. Спросить, точно ли та любовь в прошлом? Не стоит ли она там, за окном, этажами ниже, растягивая губы проклятым серпом, не прижимается ли она к безумным Ноготкам. Не ошибся ли Намджун с выводами о его состоянии сейчас? Не ошибся ли он, не выбросив этот цветок в свое время? Белый клевер по рукам, на груди и по спине, будто давит немного. Колышется, словно от легкого дуновения ветра, отвлекают от незаданных вопросов. В голове всплывают иные образы и орнаменты цветов на рубашке одного блондина. Всплывает пустой подоконник, на котором после пробуждения не оказалось оранжевых лилий, не оказалось ничего. Всплывает лицо Юнги, его разбитое теперь еще и Чонгуком в приступе, и тишина. Абсолютная тишина в мыслях, на фоне. Тишина всего на пару секунд. Затем все приходит в привычный режим, с той разницей, что теперь в его постели Юнги. Его слегка обеспокоенный взгляд скользит по лицу, и голос, совсем хриплый со сна, спрашивает, как он. Добавляет, что еле Чонгук вчера успокоился. Что это прошло, чем бы это ни было. Не стоит волноваться. И в его голосе, в тональности обращения не обнаружить ничего похожего на жалость или страх, перед таким странным − непонятно, чего еще от него ожидать, − Чонгуком. Словно ничего такого и не произошло, а если и произошло − не повторится, не стоит забивать этим голову. И он это знает. Но откуда Юнги это знать? Откуда в его еще толком не проснувшемся взгляде эта уверенность, которая Чонгука и самого заставляет поверить, он даже почти расслабляется, подпитываясь ею. Почти способен дышать равномерно. Почти готов отставить нагромождение лишними вопросами. Чонгук выходит из кабинета Намджуна, не попрощавшись, и, как ни странно, мужчина тоже ничего не говорит на прощание. В голове занозой застревает мысль о цветке. О своей временами отсутствующей реакции с сотней так и незаданных вслух вопросов, о словах Намджуна и о синих шторах. О чертовых синих фиалках в чужом окне. «Равнодушие и безразличие на подоконнике там неспроста», — смеется отголосок незнакомого голоса, а может, и знакомого, только Чонгук его позабыл после пробуждения. «Ты дурак», — смеется голос… Голос самого Чонгука, чуть оскалившийся в ухмылке, чуть не впавший в безумие. Голосок, что всегда смелее, стоит только оказаться за дверью кабинета. Его двойник смеется, и прикрывать уши нет смысла. Может, думает брюнет, забивая на смех, он просто надоел Намджуну, и тот таким образом умыл руки? А у самого такие странные чувства на новость о сокращении сеансов до одной встречи в месяц из-за того, что он просто слишком привык к Намджуну, эта одна из разновидностей зависимости пациента к врачу? И все же всего раз в месяц? И это после всего, что он ему рассказал из запомнившегося. Нет, стоп. Чон останавливается и мотает головой, словно собака, стряхивающая с себя воду, он сейчас только путает сам себя. Точнее даже будет сказать, топит в сомнениях. Вот дурак, ведь всё отлично, это замечательная новость, радоваться надо. Он в порядке. Ему больше не нужны будут отговорки, если что. Теперь у него есть Юнги. Чон ускоряет шаг, ёжится и ведет ладонью по рукаву, опускаясь от предплечья к запястью. В волосах запутывается листочек, принесенный ветром, стоит парню оказаться на улице. Лица людей смазываются, словно во сне, но Чонгук знает, что это реальность, и плывут они по причине слезящихся глаз, все из-за раздраженных, полопавшихся капилляров в тонких сосудах. Не более. * * * Обрубки снов рассыпают по сознанию белые, приятно пахнущие лепестки, на руках вылезает сыпь и легкая дрожь проходит по телу. Чонгук трет красные пятнышки и понимает буквально через секунду, что это всего лишь мелкие брызги засохшей крови с прошлой ночи, когда он врезал Юнги, они легко стираются, это вовсе не дурман отравляющий тело. Чонгук забивает грязь под ногти и думает, настолько же сильно он нравится Юнги, что тот даже толком не злится на повторно разбитое лицо. Или дело тут в чем-то еще? Юнги предлагает Чонгуку перебраться к нему через пару дней после так называемого Намджуном «рецидива во благо». Ничего такого, Мину просто нравится на своей территории, у него больше кровать и свет выключается по хлопку. Не надо ради этого вставать, ворчит тот, когда вспоминает, что ходил и выключал свет по всей квартире Чонгука. Чон осторожно дотрагивается до его лица и еще не раз искренне извиняется за то, что сделал, и не может обещать, что этого не повторится вновь. Юнги не говорит ему каких-то ненужных сопливых слов утешения или еще чего подобного, только треплет по волосам, кидает, что всегда рядом, если что, и не собирается уходить. Просто не забивай этим голову, повторяет Мин. Юнги постепенно рассказывает о той ночи поподробнее, заполняет провалы в голове Чонгука. Как, например, он тогда, по словам Юнги, резко успокоился и отключился, а Мин так не нашел никаких успокоительных в его доме и еще долго не мог заснуть, наблюдая за ним. Чонгук слушает его, параллельно вспоминает о некоторых словах Намджуна, кивает сам себе и, в свою очередь, рассказывает Юнги все о полученной в детстве травме, говорит об интерпретации, практически копируя слова психолога, объясняет тем самым «приступ», что еще и поэтому ненавидит цветы, это не просто аллергия, и никогда, наверное, ей не было. — Этакий барьер в голове, понимаешь? — дополняет он. Кидает взгляд на подоконник и снова забывает спросить о том, куда же делись гниющие там оранжевые лилии. Куда подевалась их ненависть? Зрители вышли перекур, но аплодисменты еще вернутся? Или они наконец разошлись по домам? Первым делом, открывая глаза на следующее утро, после проведенного почти целиком в разговорах с Юнги дня, Чонгук непроизвольно кривит губы. Пару раз обводит потолок глазами, проверяет какие-то ощущения и чувствует зарождающуюся внутри тревогу, не подкрепленную реальной причиной толику навязчивого беспокойства. Чон приподнимается на локтях и рассматривает комнату, словно видит её впервые. Выдыхает облегченно, когда не находит в ней бесов, пусть ощущения и обманывают обратным. Холодный пот стекает по его спине мерзким липким червём, и спазм в животе стягивает тянущей болью, он не помнит что ему снилось этой ночью, и этому, как бы то ни было, следовало бы порадоваться, вот только першение в горле заставляет в очередной раз поморщиться. Наверное, не нужно было стоять у открытого окна вчера вечером. Резь в глазах, тоже напоминает о себе. Глазные яблоки словно отдельное существо, тонкие венки в них сжимаются, пульсируя незримыми сердцами, и кажется, будто неведомое пытается просушить их до состояния сморщенного огрызка, но этого не может быть. Разве что только лучи восходящего солнца так режут глаза, сознание же привычно путает дурными ассоциациями. Свет потихоньку заполняет всю комнату, но от этого не становится легче. Сердце громко бьется в груди и всё шепчет о чём-то. Предупреждает? Запугивает снова? Путается, как и разум? Толкает в омут сомнения. Чонгук вдруг быстро соскакивает с кровати, словно ошпаренный, раздевается догола, сдирая с себя шорты и майку, бегло осматривает свое тело, скользя по коже кончиками подрагивающих пальцев. Синяки и засосы, рассыпанные на нем, горят очертаниями цветов, переливаются значениями Аконита и Примулы, а за окном, в паре шагов, хрустит от порыва ветра засохшее давно дерево. Юнги, лежащий рядом, начинает шевелиться, похоже, просыпается. Его бледная кожа тоже усыпана цветением, в тех местах, что получается разглядеть, но Чонгук не может определить, каким именно. Взгляд ненароком мажет по подоконнику, вдруг вспомнив о ненавистном, и не находит на нем ничего. И снова вопрос застревает на языке, но не вырывается наружу. Он не торопится прикрыться, даже когда Юнги, полностью открыв глаза, чуть приподнимается на локтях и немного озадачено, но вместе с тем заинтересованно, скользит по его обнаженному телу. Темные глаза заволакивает неясной дымкой, и не трудно понять, чего тот желает уже в следующую секунду. Чонгук смотрит в ответ, не сводя глаз, словно пытается читать мысли, не шевелится даже. Где-то за стеной, у соседей, что-то звонко падает на явно кафельный пол. Что-то ближе скрипит, разгоняя по телу мурашки, и он подрывается вперед, будто от этого зависит его жизнь. Тянет одеяло с Юнги, скользит пальцами под свободную футболку пересчитывая пальцами ребра. Мин понимает всё без слов, избавляется от ненужной одежды. В его волосах, цвета спелого граната, путается один из лучей восходящего солнца. Першение в собственном горле не дает сглотнуть. Чуть примятые волоски на голове переливаются, словно драгоценность. Цветение, рассыпанное по телу Мина, одновременно пугает и завораживает, Чонгук узнает в соцветиях свои следы, узнает в них значения и ложится на спину под легким давлением уверенных рук. Юнги перебирается, оказываясь сверху, и, словно дразня, не теряя времени напрасно, трется об него полувставшим членом. Смотрит за хрусталики глаз, глядит куда-то глубже. Знает что-то больше. Где-то, что-то скрипит. За стеной, а может, окном. Кто-то хлопает в ладоши, кто-то выдуманный, кто-то, кого тут нет. Кому Чонгук поддаваться не должен, он знает. Ему не место в той цветочной имитации, его место здесь. Здесь, правда? — Как ты? — врывается хриплый голос в его думы, Чон пытается сконцентрировать всё своё внимание на лице Юнги. На его медленно двигающихся губах. И вдруг слышит в чужом вопросе скрытое: «Ничего, если я тебя трахну»? На него смотрят внимательно, малость обеспокоенно вроде, тонкие губы разбиты по новой, и Чон припоминает себе, кто тому виной. Ему хочется стереть этот красно-траурный след похоронных роз с чужих губ и он правда уничтожает их, подтягиваясь, и непривычно для себя вгрызаясь в них, как рыжий демон в губы блондина в одной из параллельных реальностей его кошмаров. — Кажется, тебе лучше, — выдает вердикт Юнги, выдыхая ему прямо в рот, оторвавшись ненадолго. Он не морщится и не шипит, когда Чонгук касается насильно выведенных цветений, только ведет языком по губам, игнорируя рваную дорожку, зарастающую коркой. Чон ощущает его возбуждение в каждом движении, Мин трется настойчивее и ведет влажной дорожкой по шее, слизывая капельки пота, образовавшиеся еще со сна. Он поднимает голову, и брюнет следит, как двигается кадык, когда тот сглатывает. Как он немного скатывается с него, оказываясь между ног. Тонкие губы приоткрываются, обнажая ряд зубов, и смыкаются на коже, прихватив сосок. Чонгук различает в мерцании горящих глаз лимонно-желтый, прикрывает глаза на пару секунд. Гонит дурное наваждение, наслаждаясь настоящим. Бледные пальцы умело поглаживают его мошонку, скользят по всей длине члена, неторопливо опускаются, дразнят, вырывая стон, смешанный с непривычным поскуливанием. Тревога не уходит, все трещит в громко-бьющемся сердце. Мысли отрывают друг от друга куски, не желая делить между страхом и удовольствием. Сомнением и экстазом. Не желая объединить эти понятия во имя долгожданного равновесия. Тело дрожит и изнывает в желании, в ужасе, смуте. По стенам, по их обнаженным телам вместе с солнечными зайчиками, больше похожими на бутоны ярких желтых лилий, пробегают еле слышные хлопки. Тонкие губы обхватывают головку члена и начинают посасывать, вытягивают слюни тонкой ниточкой вьющихся полупрозрачных стеблей. Юнги гладит его по внутренней и внешней сторонам бёдер, ведет ладонью до коленей и обратно. В его движениях, в выражении лица ни единого сомнения, он не испытывает какого-либо дискомфорта, и Чонгуку даже кажется, что недавнего приступа и не было, это один из его снов, не более, и не он заставил зацвести бутоны на лице Юнги по новой. Это кто-то другой. Кто-то, кого он не знает. А если и знает, тот уже остался в прошлом. Язык Юнги скользит по уздечке, а пальцы сжимаются на ягодицах, собственные руки запутываются где-то в гранатовом шелке и бежевых простынях. Брюнет стонет чуть громче, готовый кончить уже сейчас, немного шипит на все это разнообразие красок в голове. На смесь блаженства и самого настоящего ужаса. Ладони массируют ягодицы увереннее, таз идет навстречу приоткрытым губам. Где-то за стеной рассыпаются стёкла и пульсирует в голове отголосками тупое эхо. Чон чувствует парочку пальцев, проскользнувших внутрь, пока еще только поглаживавших чувствительные стенки, и вдруг вздрагивает, широко раскрывая глаза, тут же жалея о последнем. Резь в глазах усиливается. Юнги кидает на него странный взгляд из-под ресниц, не отрывается от своего занятия, задавая собственный темп. Тревожно и хорошо, кипит внутри противоречием. Приятный аромат растворяется в крови и превращается в яд. И кто-то настырный смеётся, повторяя о сыпи, о скором припадке эпилепсии и о судьбе, от которой не скроешься. Чонгук сжимает глаза до пляски полоумных звезд, слегка скрипит зубами и пытается отдаться ощущениям. Только им. Настоящим, не выдуманным. На периферии сознания же бесы шепчут, что хотят большего, что Чон хочет большего. Что противоядия больше нет, и не стоит отрицать очевидное. Через страх и удовольствие, игнорируя подступающую из ниоткуда тошноту, Чон немного морщится, но не открывает век. Дыхание встает, что-то мешает там, как закупоренная в артериях кровь. Он страшится этого «большего», он желает его как никто иной. Слезы подступают к глазам, и те горят почти невыносимо, будто в пекле. Кажется, что даже не слезы, а кровь вот-вот хлынет из глаз, и бесы подползут еще ближе, скрывшись в этом уничтожающем цвете, чтобы довершить свое дело, распять и расчленить в угоду ненасытному голоду. Чонгук мечется головой по подушке, в тот момент, как Юнги доводит его до разрядки, через жуткую резь раскрывает глаза и наблюдает, как сперма растекается по его животу. Воздуха не хватает, он что есть, что его нет, и давит в груди непонятное нечто, черти бесятся, изнывая от судорог. Бесы просят на бис. Говорят, что нет ему прощения. Чонгук смотрит только на Юнги, на его раскрасневшиеся губы, которые блестят, когда лучи восходящего солнца попадают на них. Чонгук дышит через рот и не дышит, наблюдая за происходящим, забивая гвоздями иные образы. Его тело бьет током, небольшими, несмертельными зарядами, и дрожь проходит по всему телу, перепрыгивает по отделам позвоночника и исчезает где-то в районе копчика. Хорошо и плохо, прямиком в неясное мерцание. — Давай в этот раз без презерватива, хочу чувствовать тебя всего, — говорит Юнги, чуть приподнимая его таз, и, раздвигая ослабшие ноги шире, поддерживает их под коленями. Брюнета немного мутит, не то от оргазма, не то от чувства тревоги, не называющей своего настоящего имени. От противоречия. Опять от него. Он кивает и, если честно, даже не совсем улавливает, что говорит ему Мин. Понимает это, только когда влажная головка без тонкого латекса упирается в его анус, и Чон ненароком сжимается. Юнги же цокает, когда член почти не входит. — Не сжимайся, Чонгук, ты чего? — парень слегка похлопывает его по бедру, сжимает одну ладонь под коленкой сильнее, привлекает внимание и заодно ненароком заставляет обратить внимание на свет и на лимонно-желтый, затаившийся зайчиком на двери. — Не первый раз же уже, — как можно мягче, шепчет Мин, поглаживает по ягодицам, прося впустить, а Чон вдыхает через рот и сам не знает, какого черта творит. Какого хрена слышит в словах Юнги, грубое, на деле не прозвучавшее вслух: «Хватит ломаться и дай мне уже». От этого не по себе. Словно нет конца кошмарам, ни во сне, ни наяву, ни в ночи, ни при свете дня. И Намджун ошибся со своими выводами, со своими этими «хватит и одного сеанса в месяц». Нифига не хватит. Нихрена ничего не налаживается. Юнги достаточно мягок, он не грубит на самом деле. Так откуда, черт подери? Чон отсчитывает и пытается прийти в себя, как если бы это было помутнением вблизи цветов. Все хорошо, ему приятно, напоминает он сам себе, они уже занимались сексом, и сейчас будет не хуже. На фоне звучит, облегченное: «Так-то лучше», когда Чонгук наконец расслабляется. Член входит в него постепенно, делает пару предварительных толчков и начинает двигаться. Лицо немного искажается, но не от боли, вовсе нет. От удовольствия, наверное? От нарастающих шлепков бедер об ягодицы? Напоминает что-то? — Обхвати меня ногами за пояс, так будет удобнее, — советует Юнги где-то на фоне, немного меняет угол проникновения, сжимая его бедра до красных пятен. Чонгук обхватывает его даже чуть сильнее требуемого, и, когда на очередном скачке кровать начинает немного поскрипывать, свет меркнет, расползаясь мерзкими ухмылками. Быстрые ритмичные движения, размазанные цвета − это все можно было бы свалить на подступающий оргазм, на пик блаженства, но нет. Снова не то. Громкий шлепающий звук скорее вводит в оцепенение, пот стекает с них, как капли по стеклу во время дождя, пальцы на ногах немеют и застывают в искривленной позе закоченевшего на холоде трупа. Хлопок доносится из коридора неожиданно, словно кто-то взорвал там хлопушку, будто у кого-то там отдельный праздник. А в комнате тянет терпко-кислым, моментами различается сладковатый. Чонгук облизывает губы, концентрируясь на происходящем, только на настоящем, на том, что под ним мокро и липко, а движения все нарастают. Чон предает себя, приоткрывает глаза и пытается заглянуть за спину Юнги, туда, за приоткрытую дверь. Кто-то смеется там. Точно смеется. И этот кто-то не один. Эти кто-то уже не за дверью с глазком даже. На двери Чонгука вообще никогда и не было глазка. Они намного ближе, они уже внутри. Чон глохнет на пару секунд, и только член, скользящий внутри, вырывает его из этой изоляции, напоминая о настоящем, а мысли нашептывают дурное заодно. Омерзение стекает по нему вместе с соленой рекой, смешанной с собственной спермой. Мерзко, но не от резкого осознания того, что его трахает Юнги, не от пассивной роли, а от того, что Чон позволяет это делать. В смысле когда, когда именно он стал таким? Когда начал чувствовать в этом свою прелесть и почти задыхаться при каждом следующем толчке и от удовольствия тоже? Чонгук пытается вспомнить точное время, какие-то проклятые цифры, затем тут же оправдывает все это, называет себя дураком и, вместо того чтобы в какой-то момент отстраниться, только подбрасывает бедра на встречу, насаживаясь как можно глубже. По его предплечью и животу, и по бедрам, рождаются красные пятна. Противный голос в голове возвращается, шепчет о дурмане, о значениях и ДНК, о встроенном в нем коде. О жертве и хищнике. О жаре и жутком холоде. О цветах и их значении. О противостоянии. О ненависти и блаженстве. Тело содрогается, и член внутри начинает набухать, Чон идет навстречу, затем вдруг пытается оттолкнуться и выползти из-под него, крикнуть, что кто-то там, в коридоре. Это походит на какой-то мазохизм, на подавляемую истерику. Хаос. Чон хочет признаться, что он ненормальный, что Намджун, возможно, Иуда, ему не приснилось все это. Что они − само воплощение оранжевых лилий, они близко и не оставят его в покое, куда бы он ни бежал. Что, возможно, это всего лишь передышка! Чертово затишье перед бурей. Что лучше Юнги уйти сейчас, пока не поздно, пока еще не все расцвело и не потянуло сладковатым разложением из той приоткрытой позади двери. — Чонгук, все хорошо, мы одни, — поймав его паникующий, бегающий по комнате взгляд, говорит Юнги, все еще придерживая под коленкой, и делает еще пару глубоких толчков. Не выходит, тянется вперед и ловит его губы своими, пытается отвлечь от взбунтовавшихся мыслей. Слегка кусает и шипит, когда Чонгук в ответ сильнее надкусывает его заживающую ранку на губах. Он не матерится ожидаемо, следом, не поднимая лица, опускается поцелуями ниже, оставляет влажный след на скуле, на подбородке, на шее, входит в него до упора и кончает, больно впиваясь бледными пальцами в ягодицы. Горячая сперма растекается внутри и стекает по бедрам, когда парень выходит из него и валится рядом. И хлопушки взрываются вновь, но сил поднять голову и убедиться, что это правда и оно там, в коридоре, больше нет. Грудная клетка Юнги ходит ходуном, он выдыхает ртом, затем, вдруг вспомнив о чем-то, сползает с кровати и тянется к тумбочке, достает искомое: видимо, заранее припрятанные там сигарету с зажигалкой. — Ничего, если я закурю? — кидает скорее для галочки. Губы обхватывают тонкую никотиновую палочку, а пальцы с красивой формой ногтей крутят железное колесико на старой зажигалке. Чонгук смотрит на него слегка расфокусированным взглядом, сердце, кажется, того и гляди разорвет клапаны и выпрыгнет наружу. Между ног слишком влажно и прохладно, не получается их вытянуть. Да и сил совсем нет. — Куда делись лилии? — наконец спрашивает Чонгук не своим голосом, чувствуя себя и здесь и не здесь одновременно. Чувствуя много всего несовместимого в привычном понимании. Противоречивого. Ему мерзко, удовлетворенно, хорошо, плохо, странно, страшно. Чувства вовсе не как у человека после оргазма. Чего-то не хватает или слишком? Не разобрать. Все в каких-то цветных вспышках, растворяющихся в запахе спермы и влажного подгнивания сырых досок в заброшенных зданиях. — Я их выбросил. Они тебе больше не нужны, — доносится от Юнги, парень глубоко затягивается и выдыхает, с наслаждением прикрыв глаза. Бархатная серо-синяя вуаль расплывается перед глазами и незримо отравляет образами аконита и вечерней примулы, одаривает обманчивым коротким упоением. — Так понимаю, этот твой приступ относительно был связан и с ними, — добавляет он. Да, с ними. — Может, хочешь рассказать что-то еще? — добавляет Мин. Чонгук уверен, что и так рассказал достаточно, а для всего остального момент еще не наступил или уже упущен. — Я вроде и так всё рассказал, — выдает он, но нет конечно, далеко не всё. Абсолютно «всё» никто не расскажет. — Их дурной пример, — повернув к нему голову, говорит Юнги, — тебя больше не коснется, — и есть в его словах, в глубине глаз и даже в том, как тот выдыхает дым, что-то умножающее в этот миг то внутреннее беспокойство Чона. И это отнюдь не просто цифры и сам знак умножения. Это что-то, чего Чонгук в нем видеть не хочет, но он все ещё отравлен ими, и оно мерещится ему отголосками повсюду, куда ни глянь. + + + Чонгук выходит из дверей колледжа и направляется прямиком домой. Ветер слегка треплет отросшие на голове волосы, шелестит сочной зелёной листве, и птицы поют, радуясь солнечной погоде. Чонгук крепче сжимает в руках документы и убеждает себя, что это нужно было сделать уже давно. В этом колледже ему не место, и дело не в самом учреждении. Не в тех, кто провоцирует нечто внутри каждым своим взглядом. Не в Хосоке, красноречиво говорящим взглядом о предательстве, но улыбающемся при виде бледной ладони, накрывающей его, во время обеда в столовой. Дело в самом Чонгуке, в выборе, с которым он намерен идти до конца. Юнги поддерживает его в этом. Чон мог бы не спешить и все же доучиться, казалось бы, но нет, не может, чувствует, что и не хочет. Пусть кошмары потеряли свою яркость, бесы прошлого ослабили хватку и даже как-то реже стали попадаться на глаза те, что подобны им, Чонгук решает, что так будет лучше всего. Хлопки становятся тише, тревожность шипит, но не скалится так открыто. Чонгук даже пару раз в месяц заходит в цветочный и проводит там несколько минут, чешет руки и шею, но не уходит, не дает слабину, не отводит глаз даже когда симпатичная продавщица, смутно напоминающая ему кого-то, упоминает значения некоторых обитающих там цветов, хотя он и не спрашивал. Намджун говорит, что он большой молодец и делает успехи. Чонгук же переводит взгляд на подоконник, на цветок Ибериса, не спрятанный за синей шторой, и упускает момент, когда Джун достает из-под стола еще один небольшой горшок с цветком и ставит его на стол. Очень близко. Едва ощутимая дрожь пробегает, как бегущая строчка в вечерних новостях, но не вызывает тошноты под руку с головокружением, только незначительный отголосок. Чонгук контролирует настоящее. Чонгук учится расти отдельно, наперекор всему былому. — Ты похож на колокольчик, — говорит Намджун, поправляя оправу очков, и двигает горшок к нему. Мягкие даже на первый взгляд, маленькие белые бутончики опущены вниз, а крупные зеленые листья словно защищают эти крохотные колокольчики, висящие на стебле. Приятный аромат, исходящий от цветка, забивается в ноздри. — Он поможет тебе справиться со всем этим окончательно. Считай его символом победы. — Ты купил его специально для меня? — спрашивает Чонгук очевидное. Аромат слегка отвлекает. Намджун отводит взгляд к окну и складывает пальцы на руках в замок, скрещивает ноги. — Нет, — взгляд возвращается к нему, — он сам нашел тебя, — поймав озадаченный взгляд парня, улыбается ему беззаботно, подается чуть вперед, поясняя. — Я пошутил. Увидел их, когда покупал удобрение для домашних цветов, и сразу вспомнил о тебе, — на последних словах на его щеках появляется ямочка, а в отблеске тонкой оправы, словно зажженной спичкой в бензин, вспыхивают желтые искры. — Эта рубашка тебе правда очень идет, — неожиданно добавляет он следом, делая комплимент. И не достает свой ежедневник ни разу за весь сеанс. Чонгук благодарит его, накидывает куртку, забирает горшок с колокольчиками, ненароком цепляется взглядом за сиреневые лепесточки на подоконнике и решается: — Как звали человека, который подарил их тебе? — ему не нужно уточнять, что за «их», чтобы Намджун его понял. Тот некоторое время молчит, стоя у своего стола, бездумно скользит взглядом по пальцам Чонгука, сжимающим горшок с цветком. Молчит дольше привычного, и парню даже становится не по себе. — Когда придаешь чему-то слишком большое значение, попадаешь от этого в зависимость, — наконец выдает он, подняв взгляд на Чонгука, серьезным, даже, кажется, предупреждающим тоном. — Что было, то было, я не запомнил и не придал значения прочему. И это, в свою очередь, уберегло меня от лишнего. Вспоминать его сейчас, думаю, тоже не стоит, ты согласен со мной, Чонгук? — Да, прости, — быстро соглашается парень, немного растерявшись. Пальцы слегка дрожат от неоправданного нетерпения, неудовлетворенного любопытства и, наперевес этому, логичности слов психолога. — До встречи, — скорее прощается он и прикрывает за собой дверь. Намджун еще долго смотрит туда, где пару минут назад стоял Чонгук. Погружается в глубокие раздумья на какое-то время. Губы трогает жалкое подобие улыбки, а в глубине глаз расцветает гортензия, что шепчет о холодности и безразличии, что так идеально подходит к Иберису, цветущему на его подоконнике. Намджун снимает блокировку телефона и отправляет короткое сообщение человеку, что когда-то распознал его истинную суть и подарил цветок, стоящий теперь на подоконнике. «Он твой» Сообщение горит прочитанным, Намджун выдвигает второй ящик стола, придвигает ближе мусорное ведро и выгребает в него листья цветов − искусственных и настоящих − подгнивающие, засушенные, с самым разным значением. Ямочки вновь образуется на его щеках, напоминая о нераскрывшихся бутонах, он кидает в ведро зажженную спичку и наблюдает за вспыхнувшим огнем, уничтожающим один из пазлов цветочной имитации. Чонгук выходит из здания, облитый «иллюзией правды» с ног до головы, он дышит ей, она впиталась в его одежду и плоть, словно бензин, осталось только чиркнуть спичкой, и даже белые лилии, сохранившиеся в глубине его души, сгорят дотла. * * * Юнги встречает его с легкой улыбкой на устах, он только вышел из душа, его волосы все еще влажные, темные, цвета перезревшей вишни. Со стороны кухни расползается приятный аромат, провоцируя аппетит. Парень подходит ближе, дожидается пока Чонгук разуется и, не обращая внимания на горшок в его руках, тянет на себя, впиваясь в губы, не размениваясь на мелочь, углубляет поцелуй, ведет языком по небу. — Подожди, дай хоть разденусь, — отрываясь, улыбается Чонгук. — Рубашку только оставь, — добавляет Мин, помогает парню с ремнем на брюках, затем тянет на кухню, по дороге сдирая с себя футболку и домашние штаны. Чонгук возится с молнией, когда Юнги говорит ему сесть на стол, расстегивает пуговицы на его рубашке, чтобы ткань свободно висела на плечах, сдирает брюки с нижним бельем. — Может, сначала поедим? — немного наивно предлагает Чонгук, наблюдая, как Юнги ведет ладонью по его ногам и немного тянет на себя, к краю, устраиваясь между ними поудобнее. Они еще ни разу не пробовали на столе в кухне, и Чонгуку почему-то совсем не нравится эта идея. До него будто только доходит, где он, и мурашки пробегают по коже отнюдь не от холода или нетерпения. В памяти всплывает скрип ножек стола о кафельный пол, и Чон уже хочет сползти и заняться этим хотя бы на полу или все-таки дойти до кровати, когда: — Поедим, — хрипло и явно имея в виду совсем другое, отзывается Юнги. Хватает из конфетницы позади Чонгука один из леденцов и под внимательным взглядом засовывает его себе в рот, перемещает из-за одной щеки за другую. Следит за каждой эмоцией, отражающейся на лице брюнета. Тянется ближе, потираясь растущей эрекцией. — Давай не на столе, — почти просит брюнет, прежде чем его губы оказываются в плену, а Мин, не слушая его, уже проталкивает внутрь один палец. Конфетка перемещается к нему в рот, и Чон чуть ли не давится ей, когда стол ненароком сдвигается и доносится короткий скрип, от которого волосы встают дыбом. Чонгук судорожно выдыхает, не чувствуя послевкусия проглоченной конфетки, поглядывает в коридор, словно там кто-то есть. — Пошли в спальню, Юнги, я не хочу тут, — он пытается встать, наплевав на движения внутри, но Мин не позволяет, удерживая за плечо. — Да ладно тебе, трахнемся разочек на столе, потом переместимся в спальню, — говорит он таким голосом, словно обращается к капризному ребенку. Чонгук начинает потихоньку закипать, этот тон ему не нравится. Одна из ножек вновь скрипит, когда он ещё раз пытается встать, а по коридору, совсем близко, разносится еле уловимый смешок, не принадлежащий ни одному из них. Ему становится страшно посмотреть на пол, взглянуть на все эти щели между плитками, ламинатом, на стыки обоев на противоположной стене, в соседстве с фартуком над раковиной. Дыхание сбивается, а Юнги тем временем гладит его по плечам, по ногам, словно утешает, глядит с нежностью, неким пониманием: — Ты должен преодолеть все свои страхи, — в его голосе, казалось бы, мягком и заботливом, Чонгук различает другой, чуть шипящий тон искусителя, на голове которого горит оранжевое проклятие, а в глазах, в серости, − безнадега, но время от времени вспыхивают, словно искры, желтые огоньки лживой сущности. — Просто расслабься, я рядом, ты не один. «Не в этом дело», — хочет возмутиться Чонгук, но Юнги опережает его, приставляет член к звездочке ануса и входит в него, игнорируя округлившиеся в ужасе глаза и резкий вскрик. — Ляг на спину, Чонгук, все хорошо, — советует Мин, поддерживая его ноги под коленями. Слишком возбужденный, чтобы выслушивать какие-то капризы. Лицо брюнета искажается от боли, когда стол начинает скрипеть от каждого следующего толчка, а хлюпающий звук только дополняет какофонию отвращения. Что-то скребется внутри, ковыряется в нем, словно он всего лишь лягушка на препарировании. Свет ламп на потолке бьет по глазам как самая настоящая пощечина. — Три четырнадцать, что это? — спрашивает некто, затаившийся в извилинах. — Число Пи? — кажется, отвечает Чонгук. — Мы, — улыбаются серпы, — это мы, — повторяют они. И исчезают в тот же миг, затаившись до поры до времени. А ножка стола все скрипит, скалясь кафелю в ненависти. Кто «мы»? «Нет», — носится в отчаянии мысль в голове, он не хочет всего этого. Почему это все происходит? Почему все снова начинает кровоточить и сыпятся траурные розы с потолка, а на его руках расползается аконит, стягивая вены? Он цветет изнутри, он выползает и раскрывается поверх неясной сыпи. Тело и разум, словно две разные сущности, которые не в состоянии найти единый баланс. Яд расползается дальше, звук нарастает, будто кто-то прибавляет его на максимум. Юнги немного поворачивает его, потянув за ногу, заставив уйти чуть в бок, и входит под другим углом. И скрип пробивает перепонки, тело немеет, не в силах оказать сопротивление, предает его до жути знакомо, обливая поверх неясными, размытыми образами. По стенам стекает краска: оранжевая, красная, белая. Тошнотворная, грязно-желтоватая, подобно гною. Он стонет, когда плоть внутри проезжает по чувствительной точке. Стонет громче и не слышит сам себя, ужасаясь черных зрачков без радужки, глядящих на него из щелей между плиток, уложенных фартуком на противоположной стене. Он воет, как раненный зверь, в агонии, которую Юнги, скорее всего, принимает за экстаз, приближающийся пик блаженства. Потолок над их головами обрастает плющом прямо на глазах, хлопок следует за хлопком, словно над ухом лопаются волчьи ягоды, словно кто-то хлопает в ладоши от переизбытка чувств. Чонгук кричит, когда из зарослей плюща вытягиваются Глицинии, они тянутся к нему сверху вниз, они скалятся в каждом нежно-сиреневом лепесточке с насмешливым: «Добро пожаловать». Они скалятся и превращаются в рыжий, меняют форму на Ноготки, почти касаются макушки Юнги, словно не замечающего всего этого. Между Ноготков в этом безумии вылезают желтые Лилии, закрытые поначалу они расцветают прямо на глазах, они тянут серпы и ухмыляются бесами. «Мы вернемся», — повторяют они. «Ты вернешься», — смеются они. «От нас не убежать», — отдается внутри, словно эхом. Плоть в нем набухает, и ножки стола скрипят все реже. В коридоре еле уловимо смеются, и какой-то любитель пытается играть на скрипке, оголяя последние нервы. — Чонгук, всё хорошо, — всплывает на периферии голос Юнги, когда Чонгук решает, что окончательно сошел с ума. — Ты чуть голос не сорвал от удовольствия, а говорил, что не хочешь на столе, — улыбается он. У Чонгука, грудная клетка ходит ходуном, ему катастрофически не хватает воздуха, ноги дрожат, и Юнги поглаживает его, говоря что-то о максимально сильном организме. Чонгук же глядит на потолок, на стены, кидает взгляд на коридор, а там везде все обычное, нет никаких цветов, ни Глицинии, ни Ноготков, ни Лилий, ни ухмылок, ни серпов. Все обычное, и между щелями плитки привычная затирка, ничто не хлопает там длинными черными ресницами, не смотрит темными зрачками, заполнившим все глазное яблоко без намека на радужку. Все обыденно и знакомо. Бесов нет и не было. Все подтверждает, что Чонгуку это только привиделось, не более. Что Юнги, скорее всего, прав, и не последнюю роль в этом сыграл крышесносный оргазм, и, может, этот опыт действительно только на пользу. + + + Намджун наливает виски в низкий бокал с неровными гранями на дне, золотистая жидкость заполняет его и искажается, словно в кривых зеркалах. — Твои любимый, — отмечает Джун, протягивая парню бокал. Тот кивает, недоверчиво крутит бокал в пальцах, прежде чем сделать первый глоток. — То, что надо, — удовлетворено признает он. — Как Чонгук? — интересуется Нам, добавляя себе побольше льда. — Отрубился после пары заходов, — просто кидает гость. — С колледжем, кстати, все уладили, на днях записал его на курсы, пока этого хватит, — дополняет парень — А они? — Увлеклись Хоби. Пришлось чем-то пожертвовать, невелика потеря, конечно, в последние недели он мне наскучил, но все равно как-то жаль. Хорошо, что эту горечь легко сглаживает Чонгук. — А сколько работы проделано мной, — замечает Джун, задумчиво рассматривая бокал в чужих пальцах. — Ослабшая из-за детской травмы психика, которую пришлось в процессе немного «подредактировать». Немалая работа с волей, восприятием и, в конце концов, финишная прямая. Это был очень интересный опыт, и, надо же, ему «повезло» попасть именно ко мне, понравиться тебе, — на самом деле, Намджун понимал так же ясно и то, что парню просто катастрофически не везло по жизни. А точнее, со всеми встречающимися ему в ней. — К слову, о них, — вспомнил он заодно, — скажу честно, в какой-то момент я даже засомневался, что получится, они ведь не отставали и даже более того. Если бы у Чонгука получилось правильно растолковать сигналы, что время от времени посылал ему мозг нагромождением всяческих кошмаров, они бы оказались на шаг впереди, ну или Чонгук просто сбежал бы, бросив все, подальше от нас всех, — тянет улыбку Намджун. Юнги на это только хмыкает, с удовольствием глотая остатки виски. — И все же странно это, не находишь? — чуть подумав, добавляет Джун, сдвинув брови к переносице, краем глаза цепляет окно. Цвет штор в его кабинете имеет не одно значение, и эта одна из вещей, приносящих некую удовлетворенность к общей картине бытия. — Что они тоже заинтересовались им? — уточняет Мин и тут же продолжает, не дожидаясь ответа. — Чонгук очень привлекательный экземпляр, таким хочется обладать, а тут, скорее, просто не подфартило собраться сразу нескольким хищникам на одной территории. Как бы там ни было, в итоге эта их одержимость цветочками только сыграла мне на руку. Итак, Чонгук мой, они довольствуются Хосоком, и меня такой расклад вполне устраивает. — Я не об этом, — дослушав его, говорит Намджун, — а про образы, связанные с ними, то что Чонгук периодически видел, практически ощущал на себе. Я не помогал в их создании. Они будто уже были там, хотя я проверял: Чонгук не был знаком с ними раньше. И поверь мне, подобное точно не могло вырасти на месте той истории в саду. А тут небольшое вмешательство в память, и оно зацвело на том месте, где, казалось бы, ничего такого в принципе вырасти не могло, словно только выжидало подходящего времени. Из-за всех этих рассказов Чонгука я даже заинтересовался теориями прошлой жизни, памяти души, прочитал сотни гипотез о параллельных мирах. Увлекательное чтиво, надо заметить. И если по ним провести соответствующие аналогии, то ужасы Чонгука оправданы, никакая это тогда не интерпретация, и даже не в моем вмешательстве дело. Получается, эта парочка преследует его сквозь время и тут так удачно натыкается, вот только встречает препятствие в виде тебя, — Джун усмехается, приподняв уголок губ, чуть приподнимает бокал, мол, «браво, ты воспрепятствовал связанным сквозь время», и делает глоток. — Не верю я в эту чушь про параллельные миры, жизни и прочую хрень. У Чонгука психоз, который ты удачно усилил цветочным привкусом, вот и всё. А дурной пример в их лице, будь они такими следопытами, что, блять, аж сквозь временные пространства, — он насмешливо повысив голос, развел руками, — вряд ли так легко перешли на другое. Нихрена они не связаны. И никакая эта не судьба, или что еще там бормотал во сне Чонгук. Неважно, чтобы это ни было, теперь этот парень принадлежит только мне, работа проделана не напрасно, и я собираюсь наслаждаться ее плодами еще очень долго во всех возможных позах. — Теперь ты в буквальном смысле можешь высосать его душу? — усмехается Нам. — И что, даже не предложишь секса втроем как вознаграждение за потраченное время и силы? Юнги смотрит на него в ответ сквозь ресницы, сжимает бокал сильнее, и видно, как бледнеют его пальцы от отсутствия притока крови. Джун лишь улыбается, отмечая все это. Хищники, жертвы все они такие интересные при определенном наблюдении. — Мне безразлично, не напрягайся ты так, — спешит заверить он, взгляд перемещается на дно бокала, лед растаял. Джун взбалтывает остаток и немного хмурится. — Кстати, послушать кошмары Чонгука от и до, так они даже не хищники, а настоящие бесы, — усмехается он, — жутко сексуальные, нельзя не отметить. — Может, тогда присоединишься к Хосоку в его новом фанатизме? — безразличным тоном кидает Мин, делая глоток, одна капелька уходит мимо и скользит по подбородку Юнги, срываясь с края золотистым камнем. Намджун отслеживает ее путь и тянет улыбку выше. Наблюдение − это как наркотик для него, в котором он себе не отказывает, регулярно запуская дозой в вены. — Может, но вряд ли. Я, знаешь, предпочитаю скорее наблюдать, делать ставки и действовать отдаленно, чем участвовать во всей этой красоте, нарушая личное пространство. — Ладно, как знаешь, — ухмыляется Мин. — Мне пора идти, — заканчивая весь этот словарный понос, поднимается с места Юнги, ни капли не опьянев, — я тут прикупил Чонгуку еще одну рубашку, хотелось бы подарить ее, как только он проснется. — Ага, а потом еще пару раз трахнуть его в ней для достоверности, да? — Ну да, — не отрицает Юнги. — Нам нравится то, что нам нравится. Мне вот − запах бурно проведенного времени на подаренной мной же одежде. Покорность, с редкими вспышками паники, добавляющей особой перчинки в секс. Колокольчик, в своем значении покорности, смирения и постоянства. Колокольчик как олицетворение самого Чонгука, — которое он же ему и подарил через Намджуна. Все это вкупе не дает утерять интерес и приносит в мир Юнги удовлетворение, разгоняя скуку. Обладание Чонгуком, всем, без остатка разгоняет по телу адреналин покруче, чем в погоне с десятком полицейских на хвосте. Чон − один из совершеннейших артефактов, добытых им, практически вырванный у финишной прямой. Юнги дорожит этим. В своем извращенном значении это можно было бы даже назвать «любовью», если бы понятие «любовь» в принципе не сводилось им лишь к жажде обладания. Имитацию этой «любви», определенные выражения и даже эмоции, он проработал перед зеркалом, еще задолго до знакомства с Чонгуком. Он застегивает ветровку до самого верха и кивает Намджуну на прощание, обещая заглянуть как-нибудь вечерком на неделе. Под его ботинками стонут тени, и он наслаждается этим, давит на носок сильнее, ступая на лестницу. Монстр внутри облизывается, довольный и сытый, монстр в нем хочет высечь свое имя и на Чонгуке, так, чтобы дурной пример даже вскользь не захватил больше чужой фантазии. Даже на секунду не вознамерился вернуться и отнять его собственность. * * * Чонгук натыкается на них взглядом абсолютно случайно. Он забыл пару документов в прошлый раз у заведующей, поэтому заглянул в колледж на закате, когда, казалось бы, почти все уже разошлись по домам. Как бы не так. Ветер принес легкую прохладу, и Чонгук поежился. Старый джип на обочине появился словно из ниоткуда, брюнету не нужно было останавливаться, чтобы увидеть, как бесстыдно пальцы рыжего, забрались под футболку прижатого к машине Хосока. С каким удовольствием за этим наблюдал стоящий рядом, прислонившись к машине, блондин, растягивая губы в дерзкой улыбке. Чонгуку не нужно было обладать особым зрением, чтобы увидеть, как длинные пальцы притянули Чимина за подбородок к себе, при этом не отрывая от Хосока, и с жадностью впились в губы, абсолютно не беспокоясь, что их может увидеть не одна пара глаз. Они не менялись, и это не удивляло. Чонгук неосознанно замедлил шаг и, сам не зная зачем, опустился на корточки и плотнее затянул узлы на кроссовках. Не думая сейчас, как будет развязывать их позже. По спине пробежался холодок, словно резко повеяло ветрами с самой Антарктики. Кипящее виски с крапинками зеленого, скользнуло по его фигуре, облизнулось и расплылось в очередной ухмылке. Чимин проследил за его взглядом, улыбнулся и переглянулся с Тэхеном, обменявшись только им понятным знаком. Хосок скривил губы, поймав их разговор взглядами, затем тоже заметил Чонгука и помрачнел. Желания окликнуть парня, поздороваться в нем сейчас совсем не наблюдалось. — Ревнуешь? — шепнул Чимин, глядя на него. Тэхен достал сигарету, зажег ее и затянулся, не отрывая взгляда от брюнета, затягивающего и без того крепкий узел на другой ноге. — К кому это? — состроил дурачка Хосок, пробежавшись ладонью по спине рыжего, и улыбнулся, как ни в чем ни бывало. Такая себе пьеса на троих, или… на четверых и больше? — Ты знаешь к кому, — прошелестел парень, приблизившись к лицу так близко, что дыхание обожгло кожу, а язык рыжего бесстыдно прошел по его чуть приоткрытым губам, горячо выдохнул в них. Хосок сжал руку на его красной кофте и задышал чуть быстрее. Тэхен затянулся глубже, медленно выдыхая дым через сомкнутые губы. Его, казалось, вообще ничего не волновало в этот момент, он вовсе выглядел как человек, постигший полный дзен. — А сами, — еле выдохнул шатен, — разве не были заинтересованы в Чонгуке? — короткие пальцы прошлись по его ребрам через ткань и надавили на кожу. — Не разозлило, что Юнги в итоге присвоил его себе? — Ммм… — протянул Чимин, выпятив губу и наигранно задумавшись. — Если подумать, — он перевел взгляд на Тэхена, тот по привычке облизнулся, не снимая с лица чуть жутковатой в ту секунду ухмылки, — не-е-ет, — игриво протянул он и немного оттянул край спортивных брюк шатена, заползая туда ладонью и чуть сжимая одну из ягодиц. Хосок вздрогнул. Этих двоих абсолютно не волновало, где они находились, что и кто был вокруг, на все было поебать, кроме их собственного мира, полного ненасытных желаний. Это Хосок понял уже давно и смирился в тот день, когда Чимину в голову вдруг пришла грандиозная идея потрахаться в примерочной отдела детских вещей в разгар дня, с мило бормочущим что-то ребенком через тонкую перегородку. Другой раз, Чимин решил трахнуть его на заднем сидении машины, пока Тэхен гнал на всю по шоссе, затем рыжий решил, что неплохо было бы, пока шатен приходит в себя после оргазма, перелезть на переднее сидение прямо во время движения, забив хуй на штаны и нижнее белье, сверкая голой задницей во все окна, и как следует отсосать Тэхену во время движения. Затем было какое-то безумие, которое они устроили на колесе обозрения, пока Хосок срывал голос в крике больше не от подступающего оргазма, а из-за боязни высоты и чуть не потерял сознание, по итогу достигнув земли. И вот сейчас, кажется, опять назревало что-то немыслимое. Чимин подтверждал это хищным блеском в глазах, Тэхен − слишком уж довольной ухмылкой. Чувство некой опасности от того, что их могут ненароком застукать, только раззадоривало Пака, заставляя закипать и без того горящую кровь. Тэхен же был только «за» воплощение фантазий Чимина в жизнь. Ким был немного грубее в сексе, более нетерпелив при подготовке, и эмоции, отражающиеся на его лице, порой приводили Хосока в полнейшее недоумение, учитывая и без того творящееся безумие. Его эмоции иногда словно сдавали, абсолютно, казалось бы не по месту, перевоплощаясь в печаль, гнев или экстаз. Чимин прошелся пальчиком между ягодиц шатена, другой рукой провел по его губам, сильнее прижал к прохладному металлу позади. Хосок еле удержался, чтобы не цапнуть тот пальчик зубами, и уже совсем позабыл, о чем они там говорили. — Какое громкое заявление, — вдруг отвлек их ровный голос Тэ. Тот все так же неотрывно следил за Чонгуком, что выпрямился и продолжил свой путь, делая вид, что не замечает их. — В смысле? — не удержался от любопытства Хосок, чуть развернув к нему голову. — Белый клевер на его рубашке − это знак принадлежности, — неожиданно пояснил Ким, выбросив сигарету, и скрестил руки на груди. — Такой знак постоянно напоминает обладателю о подарившем его, он практически кричит: «Вряд ли ты найдешь кого-то лучше чем я»!  Чимин смеется в голос после слов блондина, так громко это у него выходит, что можно даже заметить вздрогнувшего от этого смеха на секунду Чонгука. Хосок не совсем понимает его веселья, Тэхен только усмехается, всё сканируя отдаляющуюся спину брюнета. Чтобы там раньше ни говорил Юнги о дурном примере, несмотря на опасность и их полную безбашенность, порой переходящую все допустимые рамки, Хосоку нравятся эти двое. Они как наркотик, раз попробовав который, уже тяжело будет отказаться. Да и зачем? Чимин иногда называет его солнечным светом и рассыпает лепестки желтых тюльпанов под ногами, он дарит их ему, а Тэхен прячет их в его волосах, когда уставший после секса Хосок валяется с ними на кровати. Они − дурной пример, да, тут Юнги, конечно, не ошибся, хотя сам он по сути даже хуже. На этой мысли Хосок уходит чуть в бок, вытягивает шею и целует блондина, тот отвечает сразу, покусывая нижнюю губу. Чимин тем временем кусает шатена в шею, не переставая дразнить поглаживаниями между ягодиц. От них голова идет кругом сильнее, чем от пары шотов текилы залпом. Чонгук проходит мимо, он отдаляется все дальше, а внутри трещит что-то непонятное, словно лампочка, подающая последние признаки жизни. Телефон вибрирует в кармане, и Чонгук достает его с улыбкой, радуясь тому, что это моментально помогло отвлечься от разных дум. Он ненароком проводит по одному из орнаментов клевера на своей рубашке. Этакая новая привычка. Он даже удивляется сам себе: раньше ведь ему абсолютно не нравились рубашки со всякими орнаментами, принтами и прочим. Но с недавних пор похожие, подаренные Юнги, он готов носить не снимая. А еще Чонгук не раз отмечал, что Мин любит брать его в них, словно это какой-то его личный фетиш. Наверное, дело в особенности человека, подарившего их, решает Чонгук, поэтому, даже принты эти ему вдруг так полюбились. «Не опаздывай», — говорится в сообщении, пальцы немного немеют, так сильно он сжимает корпус телефона. Ветер вдруг заставляет заслезиться глаза, и Чонгуку приходится прикрыть веки. Он слегка потирает их, пряча сотовый обратно в карман, и сам не осознает, как разворачивается к ним. Взгляд мгновенно цепляется за рыжий и красный. Он моргает, нет же, блондинистый, золотистый, точнее. Небольшая слабость в ногах подводит его и не даёт незаметно развернуться обратно. Документы, что он прижимал к себе, чуть не разлетаются по асфальту. В воздухе, улавливается отдаленно знакомый, приятный аромат крупных цветков Магнолии. Ветер приносит: «Ты все равно будешь наш». Чонгук мотает головой и продолжает свой путь, немного злится сам на себя и, всего на пару секунд, неспособный остановить вдруг по новой хлынувший с глаз поток слез, думает о том, чтобы прийти домой и первым делом выбросить чертовы колокольчики через окно, разорвать эту рубашку в клочья и… «Спрятаться под кровать», — подсказывает голосок в голове. Попытаться не раздавать всему оправдания. Аплодисменты Аплодисменты Аплодисменты Пальцы быстро печатают ответ: «Скоро буду» Кожа чешется под рукавом, словно там сыпь. На поверхности и под кожей. Виски сверкает в чужих глазах, когда лучи заходящего солнца отражаются в них. Зеленые крапинки, словно кубики льда, придают эстетики образу. Эти опьяняющие очи ловят взгляд Чонгука, на секунду взглянувшего на них. Чимин рядом, улыбается шире, тоже не упускает момента. Лепестки желтых лилий сверкают в его серых, поглощающих глазах, он с жадностью переводит взгляд на блондина, отрывается от совсем расслабившегося в его руках Хосока и припадает к губам Тэхена, прижимаясь теперь к нему так, словно через пару секунд мира не станет и они больше никогда не смогут насладиться друг другом. Отголоски ноготков сверкают в светлых волосах Кима, и Чимин чуть дергает их назад. Тэхен прижимает к себе плотнее, скользит ладонями по спине к пояснице и ниже, к плотно обтянутым черной тканью брюк ягодицам. Хосок еле сдерживает себя, чтобы не начать дрочить на них прямо здесь, глубоко вздыхает, прикрывает глаза, и подставляет лицо под лучи, успокаиваясь. — Он всегда будет нашим, — шепчет Чимин в губы Тэхена и снова целует, начиная бесноваться в его больших изящных руках. — Это судьба, — ухмыляется в ответ блондин. В его глазах мерцает печаль, горит ревность и ужасающая жестокость, которая сводит Чимина с ума в безумном желании покориться, в сумасшедшей тяге покорять.

Это как твоя война, И невозможно никуда убежать…