Случаи на охоте

      Как всякий современный вурдалак, Ярослав, вообще-то, давно перешёл на донорскую. Иногда он балует себя свежесцеженной: если соблюдать предосторожность, используя катетер, то человек не заразится и нет нужды его убивать.       Но что поделать, если душа просит подчас по старинке: чтоб ярость погони, клыки в плоть, крик жертвы в ушах. Ловить губами кровавую струю, смеяться и фыркать, умывшись ею — чтоб весь мир пропах горячим и красным. Пировать по-звериному: откусить хрящик уха, набить рот сырым мясом, зарыться лицом в разодранное когтями нутро… С кишками лучше быть поаккуратнее, впрочем, вурдалаки грязи не боятся. Кровососы сверхчувствительны к запахам, и при этом не брезгливы — чёрта с два они бы выжили, если бы нос воротили от немытых смердов.       Ярослав позволяет себе подобные шалости редко, но совсем отказываться от них не намерен. Он потому и занял окраину, не полез с прочими воевать за райцентры: ему нужен простор и хорошо изученная обстановка для охоты.       Правда, места малонаселённые, а значит, не особо хлебные, и оттого приходится охранять немалую площадь, ведь иначе не прокормиться. В охотничьих угодьях Ярослава числятся, помимо пригородного посёлка, по которому проходит граница с доменами городских: три деревни на пару сотен жителей каждая, действующий совхоз, страусиная ферма и детский лагерь у озера.       Нет, детей Ярослав не трогает — шуму же будет до небес! Расчёт его в другом: по осени к оставленным общежитиям то и дело забредают бомжи, сомнительные праздные компании и прочие беспечные люди, которые никому не сообщили, куда идут. Даже если их и хватятся, пройдёт много времени, прежде чем сюда доберутся поисковые команды — если вообще смогут отследить маршрут пропавших.       А местным Ярослав никогда не показывается, даже как человек: незачем лицом светить. И пусть верят, что в нападениях на скотину виновен дикий зверь.       Так что как только уходят дожди и наступает запоздалое бабье лето, Ярослав бросает все дела и сбегает из посёлка, где у него какая-никакая работа, — обходить свои владения.       Он наслаждается отдыхом, намеренно избегает людских троп. Тут и там подновляет свои метки: где когтями полоснёт по стволу, а где и зверька изловит, яд клыками впрыснет, и бросит потом отравленную тушку разлагаться. Стойкий запах сообщит прочей нежити: здесь есть хозяин, вам тут не рады. У вурдалака дух другого немёртвого вызывает гадливость — такие уж они одиночки; только собственный выводок не кажется им мерзким.       У озера воняет следами чужака. Тот прошёл недавно, у самой воды, видимо, скрывая своё присутствие; но опытного вурдалака на родной земле такими трюками не проведёшь.       Ярослав затрудняется определить, какого роду-племени незваный гость. Слабый невыразительный душок может указывать на упыря в развоплощённой форме, но от погостов далековато, а им нельзя отходить от своего физического тела. Если только упырь не схоронился в том лесочке или овражике, но с чего бы ему так поступать? В отличие от вурдалаков, упырю только человечья кровь подходит, им бы поближе к людям держаться. Может, насильно его кто-то тут прикопал, ещё человеком, а упырём он уже в могиле оборотился? Младенцев некрещёных на пустырях давно не оставляют, проще в райцентр в клинику сходить. Ещё мог бы утопленник какой всплыть и разгуливать...       Чужак, оказывается, и не думал уходить далеко: Ярослав видит — сначала глазами неясыти, затем своими — одинокую фигуру на качелях у лагерной столовой.       Лунокровка-морой. Всего-то.       Морои, вампиры-вырожденцы, из-за постоянного смешивания с людьми давно растеряли большую часть физического превосходства немёртвых, а из-за городского образа жизни и нюх у большинства отбило. Вполне возможно, этот наивный юноша вовсе не почуял вурдалачьих территориальных меток.       Тем временем, юноша — скорее, молодой мужчина, пусть и с косой как у девицы, — закуривает, не замечая чужого присутствия. Высоченный и сутулый, по-мороевски тощий — этих сколько ни корми, веса не наберут, и румянца у них не бывает. Ярослав облизывает полные красные губы: моройского мяса он ещё не пробовал. Говорят, съедобное.       Будь перед ним человек, Ярослав вышел бы, сверкнул клыками: “Беги!”. Но нежити он не даст ни шанса: даже морои кое на что способны. Дети Луны, они умеют переплетать явь со сном и управлять страстями людей.       Но потому они и лунные, что силы их связаны с ночным светилом, и подчиняются циклам, как приливы и отливы. А луна нынче убывающая.       Вурдалак бросается со спины, целясь повалить наземь и вцепиться сразу в горло. В последний момент морой замечает что-то, ныряет в сторону, но всё равно оказывается на земле, пусть на лопатках. Мощные челюсти вурдалака смыкаются над ключицей, клыки глубоко входят в мясо — но чуть мимо, до артерии не достать. Ярослав с рыком выдирает кусок плоти врага. Плевать на бестолковые удары в ответ: из такого положения морою толком не замахнуться. Ярослав засаживает ему когти под рёбра, да поглубже, желая обессилить жертву кровотечением. Разорванная шея мороя уже затягивается, регенерация у них быстрая; Ярослав метит укусить ещё раз, но морой суёт под клыки руку. Пьянея от запаха нечеловечьей крови, Ярослав дерёт брюхо мороя когтями, тот обмякает — лишь затем, чтобы в отчаянном рывке всадить уже свои клыки вурдалаку в плечо. Бессмысленный маневр, Ярослав и не чувствует ничего. Он наваливается на жертву всем телом, лишая остатков маневренности, и резко выворачивает корпус с такой скоростью, что морой не успевает отцепиться. Раздаётся сухой щелчок шеи.       Ярослав садится, оглядывая добычу. Перелом шеи надёжно обездвижит лунного мальчика примерно на полчаса. Полно времени, чтобы показать этому вонючему...       Вот только не вонючему больше: запах крови врага отчего-то не будоражит, а беспокоит. Будто это его, Ярослава, собственный сын лежит сейчас под ним, порванный в клочья; только вот не было у Ярослава никогда сыновей. — Ах ты, сука, чем ты меня отравил?!       Но гнев уже не в силах вернуть потухшую под моройским дурманом боевую ярость. Вурдалаку остаётся злиться разве что на себя. — Ну уж нет, Лунтик, — Ярослав так просто не сдаётся. — Играть мы будем по МОИМ правилам. Решил своим прикинуться? Так я тебя помечу, как своё.       Ярослав не прочь был бы попросту нассать на подлого противника. Но один взгляд в бездонные глаза, всё-таки полные ужаса, что не может не радовать — и вурдалак, скрипнув зубами, признаёт, что унижать парня дальше как-то не хочется. Хочется, наоборот, обнять, приласкать… — Давай-ка, дружок, снимем с тебя штаны. Я тебя переверну, ты ведь не против? — скалит зубы Ярослав. И чует, что всё-таки победил: перепуганный и едва живой, морой едва кивает, не смея ему перечить.       Ярослав намерен вбить в дурака-мороя свой запах по самые выпотрошенные кишки. — Теперь. Ты. Мой.