Where do we draw the line?

Скажи, где нам провести черту? Вы идете по ночному городу. Ее рука покоится в твоей. Вот она смотрит на тебя с привычной улыбкой, которая тебе так нравится, пронзает взглядом, полным злого торжества, которого ты не замечаешь. Ты рассказываешь ей некогда услышанный от меня анекдот, эхом повторяешь одну из фраз, которую я так часто использовал, чтобы развеселить тебя. Она смеется, ты подхватываешь смех, не замечая хищного голода в ее глазах, горящего желания настичь беззащитную жертву. Скажи, как понять, когда пора уходить, а когда нужно всего лишь подождать? Я неотступно следую за вами, оставаясь невидимым. Вот она оборачивается, встревоженная чьей-то тенью – это я подошел к вам слишком близко, забыв об осторожности. В следующую секунду ты предлагаешь ей сладкий горячий напиток, которым никогда не угощал меня, и она принимает стакан, не спуская с тебя взгляда, забывая о призраках, бродящих рядом. Танец огней и теней на улице создает поэзию, о которой никто никогда не слышал. Вы выходите на мост, который я хочу переломить посередине, чтобы вы упали в ледяную воду, покрытую коркой серебряного льда. Я ненавижу тебя так же сильно, как люблю. Стоя за вашими спинами, я зову тебя сквозь время и пространство, но ты не слышишь. Конечно. Новый город, новые впечатления. С ней. Без меня. Твои глаза горят до боли знакомым восторгом, ты перестаешь моргать, чтобы ничего не пропустить, чтобы навеки запечатлеть этот образ в своей памяти. Черт, а вид и правда красивый. Река блестит при свете полной луны, мост уютно освещен фонарями, и город простилается на много километров вперед. Ваш с ней город. Скажи, где мне провести черту? Ты привязываешься к ней все больше с каждой минутой, забывая меня, забывая наши вечера и встречи. Ты шутишь для нее, смеешься для нее, и все, что связывало нас когда-то, становится для тебя не важным, потому что ты во власти новых впечатлений, во власти проклятого города. Ты никогда не вернешься ко мне. Эти воспоминания не удалить из твоей памяти, как бы я ни хотел. А я не могу столкнуть ее в воду и занять ее место, я вынужден наблюдать, как ты позволяешь городу завладеть твоим сердцем. Городу, в котором мы никогда не будем вместе. Почему мы продолжаем эту игру? Ты садишься с ней в кафе, выбирая лучший столик, и вы обсуждаете те же вещи, которые мы обсуждали с тобой в Париже и на нашей поляне, ты разговариваешь с ней с теми же самыми интонациями, будто она – это я. Скажи, неужели она действительно может меня заменить? Ты чокаешься с ней, не вспоминая обо мне, не замечая, что я стою за спиной, не думая, что мое сердце разрывается от ревности. Что хочет от меня завтрашний день? Вы возвращаетесь на мост, потому что он тебе понравился, потому что ты хочешь еще раз посмотреть на открывающийся с него вид. Но она не дает тебе это сделать, она целует тебя, и я отворачиваюсь, желая смерти ей и счастья тебе. Если это твое счастье, я уйду с вашей дороги. Но, пойми, когда я разыщу этот город, когда окажусь там, я продолжу видеть ваши тени на ненавистном мосту и отпечатки твоих ног, слышать отголоски ее смеха и смотреть на пустой стаканчик из-под сладкого напитка, который она обронила, обнимая тебя. Как будто солнце закатилось навсегда и спит с коричневыми листьями осени. Я хватаю тебя за грудки, кричу тебе в лицо, предательские слезы выступают на глаза впервые за много лет. – Посмотри на меня! Посмотри на меня! Я все сделаю, лишь бы ты стоял на этом мосту со мной, а не с ней. И ты выполняешь мою просьбу – переводишь на меня равнодушный взгляд, и твои голубые глаза холодны, как лед. Я отталкиваю тебя и бегу прочь, затыкая уши, чтобы не слышать вашего смеха. Меня ослепляет фейерверк, которым вы любуетесь, а я растворяюсь в тенях. Я люблю тебя так, как ты любить никогда не сможешь. Здесь наша черта. В этом городе. Геллерт Грин-де-Вальд проиграл. Впервые в жизни он потерпел поражение, но мучило его не это, а безумная ревность, душившая его изнутри, услужливо подсовывая сознанию кадры времяпрепровождения Альбуса и Сюзанны в таинственном городе с рекой и мостами. Если бы когтевранка не была такой осмотрительной, если бы Альбус не был таким осторожным, Геллерт узнал бы из письма название города и тотчас же воспользовался лазейкой, чтобы убить Сюзанну и добиваться расположения Альбуса хоть до скончания веков. – Ругаю его за то, чего сам лишен, – горько усмехался слизеринец. – Осмотрительность и мозги – вот чем бы не помешало обзавестись, прежде чем влюбляться. Оставить Альбуса на неделю без присмотра, наивно полагая, что о Сюзанне он уже и думать не думает. Браво, Геллерт. Стареешь, не иначе. Наслаждайся. Наслаждайся теперь плодами своих трудов. Весь день Геллерт бесцельно слонялся по Хогвартсу и его окрестностям. Гнев, боль, обида и ревность, затмевающая все остальные чувства, была пыткой для слизеринца. Пространство давило на него – коридоры казались слишком узкими, а внушительная территория школы становилась маленьким замкнутым помещением. Сердце Геллерта рвалось к неведомому городу, волшебник часто смотрел на запад, будто чувствуя – в той стороне находится Альбус, там, где садится солнце. Вечером Геллерт отправился в Выручай-комнату, пребывая в твердой уверенности, что нет на свете ничего ужаснее, чем безответная любовь. Если утром его раздражала глупость и нелепость ситуации – великому Казанове разбила сердце его собственная жертва – то теперь он меньше всего задумывался о своем поставленном под большое сомнение профессионализме. Близилась ночь. Скоро Альбус станет целовать Сюзанну, сжимать в объятьях, трахать, используя все приемы, которым его научил экс-любовник. Геллерт никогда не ощущал себя таким беспомощным. – Вот какого быть пассивом, – бормотал он, ощипывая третью кисточку на красного цвета подушке. Дверь приоткрылась, и на пороге появился Вальмон с бутылкой в руке. – Мне показалось, или я слышал слово “пассив”?– спросил он, приближаясь к сокурснику. – Уйди, – отозвался Геллерт. Француз, естественно, не послушался и сел на кровать. – Как ты? – Угадай, – Геллерт не потрудился напрячь края губ, чтобы выдавить саркастическую усмешку. Вальмон же сделал самое ужасное, что только можно сделать в сложившейся ситуации. Он обнял волшебника, попытался его поцеловать, и Геллерт врезал ему. Несильно, но врезал. Француз не обиделся и, хуже того, не ушел. – Тебе это нужно, – сказал он, хвала Мерлину, хоть не тоном заботливой нянечки. – Позволь помочь. – Убирайся отсюда, – процедил Геллерт. – Послушай… – не сдавался Вальмон. – Что в бутылке? Француз покосился на сосуд. – Огненное виски, но… Геллерт вырвал бутылку и принялся пить жадными глотками. Виски драло горло, не давало дышать, обжигало язык. Волшебник делал перерыв, выдыхал и снова начинал пить, морщась и кашляя. Когда французу удалось забрать у него бутылку, Геллерт отступил, споткнулся о край кровати и упал. Сокурсник что-то говорил, в тусклом мерцании свечей принимая новый облик. Черты его лица искажались, движения становились более жеманными. Огонек трепыхнулся за ухом Вальмона – словно колечко обвилось вокруг его мочки. – Ты ничего не изменишь. Слишком поздно, Геллерт. “Ничего, ничего, ничего”. Геллерт отпихнул полезшего обниматься француза и покинул комнату. Он осознал, что поможет ему, понял, где искать спасения. Нетвердой походкой, сжимая бутылку в руках и периодически прикладываясь к ней, Геллерт направился в гостиную Слизерина. Когда волшебник оказался там, перед глазами все стало расплываться, и Геллерту приходилось вплотную подходить к шарахающимся от него слизеринцам, чтобы рассмотреть лица и найти единственного человека, способного вытащить его из этого ада. Каштановые волосы, отливающие медью, сверкающие при свете огня в камине. Ядовито-желтые браслеты, пурпурный халат, золотые кольца в ушах. – Лестер, – Геллерт сделал глоток, стиснул в объятьях онемевшего волшебника и принялся жадно перебирать его волосы, жесткие, сальные, но его цвета волосы. – Я хочу тебя. – Геллерт, ты пьян, – сказал Лестер, однако на объятье ответил, очевидно, смекнув, что второго шанса может не представиться. – Я хочу с тобой переспать, – в нос Геллерту ударил удушающий запах духов Лестера. – Геллерт… – Скажи слово “ничего”. – Что? – Пожалуйста, скажи слово “ничего”. Скажи… – Ничего. Этой ночью Геллерту нужен был человек с каштаново-рыжими волосами, человек, умеющий оставлять эхо после буквы “ч”. Геллерт допивал виски и шептал слова, которые не мог вспомнить под утро, просил, угрожал, ругался, пока Лестер доводил его до спальни и укладывал на кровать. Геллерт видел крупные снежинки, кружащиеся за окном, как в ту ночь, когда Альбус отдался ему. Грин-де-Вальд откуда-то знал, чувствовал, что там, где Альбус находится сейчас, нет снегопада. Там снег выпал вчера и теперь покрывает улицы и реку, сверкающую тысячами брильянтов. Должно быть, Альбус и Сюзанна уже вернулись домой. Сейчас, в этот самый момент, они находятся в спальне, где им предстоит провести ночь, и гриффиндорец смотрит на свою избранницу, как некогда смотрел на Геллерта, как годы назад, в другой жизни, смотрел на магла, боясь сделать ему признание. Геллерт кусал зубами подушку, пока Лестер неловкими пальцами расстегивал ремень на его брюках. – Ал… – шептал слизеринец, притягивая к себе потного, сопящего Лестера, перебирая немытые пряди, целуя в перемазанные помадой губы. Этот парень хоть и строил из себя непомерно привлекательную красотку, не всегда уделял внимание каждому аспекту своей внешности. К примеру, в данный момент от него отвратительно пахло смесью пота и одеколона, а волосы явно нуждались в шампуне, но Геллерт не концентрировался на таких мелочах. Для него, отравленного огненным виски, Лестер был Альбусом. Это Альбус снимал штаны с пьяного волшебника, Альбус говорил отвратительные и чертовски сексуальные вещи (когда он успел научиться таким словам?), Альбус целовал Геллерта, оставляя слюну на его подбородке. – Скажи “ничего”, – без умолку твердил Грин-де-Вальд. – Милый, тебе я скажу все, что попросишь, – раздавался вкрадчивый шепот. Ладони не верящего своему счастью Лестера жадно бегали по телу Геллерта, ощупывая каждый сантиметр. Грин-де-Вальд знал, что точно также Сюзанна сейчас ощупывает его возлюбленного. С каждым мигом алкоголь все сильнее дурманил рассудок слизеринца, он слышал Альбуса, чувствовал Альбуса, был убежден, что с ним в постели лежит Альбус, только ставший более решительным за прошедшую неделю. – Я люблю тебя, – стонал Геллерт, дергаясь от прикосновений губ Лестера к члену. – Я люблю тебя, – стонал Альбус, чье естество Сюзанна сжимала в руках, грубо и неумело. Геллерт погрузился в пучину вздохов и криков. Его ноги были задраны над головой, сокурсник орудовал между ними с победоносной улыбкой и алчным блеском в глазах. Альбус действовал иначе. Он вошел в Сюзанну нежно и двигался с величайшей аккуратностью. – Ничего, – шептал Лестер, и эхо возрождало в Геллерте надежду, заставляло верить в им самим созданную иллюзию. – Это ничего, – шептал Альбус, когда Сюзанна больно, до крови царапала его спину ногтями. Ничего – вот и все, что осталось у обоих волшебников, находящих друг друга в чужих объятьях. Слизеринец кончил в Геллерта, и тот замычал от сладостной боли, прижал человека с каштаново-рыжими волосами к себе, признался ему в любви, попросил прощения, сказал, что сожалеет обо всем, но, даже зная, что их отношения приведут именно к этому, встал бы на дорогу, которая заканчивалась здесь, в грязной постели Лестера. А Альбус обнял Сюзанну, волосы которой разметались по подушке, так неэротично в глазах Грин-де-Вальда и столь притягательно по мнению гриффиндорца. Девушка плакала, и Альбус целовал ее щеки, чтобы осушить слезы, как делал с ним Геллерт в Париже. Он шептал, что любит ее, хочет на ней жениться и непременно сделает это, когда окончит школу. – Согласна, – ответила Сюзанна со смехом. – Согласен, – эхом повторил Геллерт, проваливаясь во тьму. Здесь наша черта.