Маргаритки

      Всю дорогу они молчали и лишь изредка перебрасывались ничего не значащими словами. Редкий дождь тяжело стучал по железным крышам и остывающим тротуарам. Где-то за спинами начинал греметь гром, и поднимался прохладный ветер. «Может быть, предложить Ируке остаться и переждать непогоду дома?» — Какаши искоса посматривал в спокойное лицо Умино. И, пока тот не замечал, изучал тонкую линию губ. Нет-нет! Двое мужчин окажутся один на один в пустой квартире ночью. Пьяный Хатаке снимет маску, подойдёт чуть ближе и скажет: «На улице гроза, оставайся до утра у меня». О чём Ирука подумает?! Очаровательная моська Умино зальётся стыдом и гневом. И в лучшем случае он снова ударит Какаши в лицо, а в худшем — возненавидит до конца своих дней. Но, может быть, стоит рискнуть? Терять всё равно нечего. Ещё три-четыре месяца, и маргаритки разорвут лёгкие.       Ирука посмотрел на хмурое небо и задумался. Наверное, понял, что промокнет до нитки, если вздумает возвращаться обратно. — Дождя боишься? — Спросил Какаши, не в силах совладать с лукавым голосом. Он пожалел о сказанном уже через секунду.       Но Умино мягко усмехнулся. — Я люблю дождь. В такую погоду дышится легче. — Правда? Не замечал… — Может потому, что ты постоянно носишь эту маску? — Ирука прикусил губы и помотал головой. — Прости…       Какаши с прищуром посмотрел на чунина, шутка была острой, как игла. — Или потому что кто-то разбил мне нос?       Умино покраснел. — Хватит…       Кривая дорога петляла и уходила всё выше в гору, лениво тянулись вдоль неё скучные дома с желтыми окнами и запертыми дверьми. Одна улица сменяла другую, тёмные и пустые, они были пропитаны чужими мыслями, страхами и тайнами. Дождь усилился, крупные тяжелые капли уже стало невозможно игнорировать. Если Ирука не останется у Какаши, то неминуемо попадёт в самый пик грозы. Когда шиноби подошли к дверям квартиры, Хатаке обратился к Умино: — Может быть, зайдёшь? Гроза усиливается. Ты промокнешь и заболеешь.       Умино отделался вежливой полуулыбкой. — Мне лучше вернуться.       Над Конохой сверкнула молния, и всю улицу мгновенно обесточило. Мрак пожрал дома, и хриплый гром эхом ударил куда-то прямо в сердце. Какаши испытующе смотрел на Ируку, а потом уступчиво пожал плечами и достал ключи. — Как хочешь…       Джонин специально делал вид, будто не может попасть в замок. После четвёртой попытки Умино накрыл его руку своей. Щелк! Дверь тихо скрипнула. Из квартиры вырвалась зловещая темнота. Какаши переступил порог, обернулся. — Ну, долго будешь стоять?       Ирука и сам не понял, каким образом оказался в гостиной, а дверь на улицу оказалась плотно затворена. По окну громко заколотил косой дождь, поднялась муть, и на улице уже невозможно было ничего разглядеть. Хатаке чиркнул зажигалкой, зажег фонарь, стало ненамного светлее.       Умино осмотрелся и заметил проклятые маргаритки — как ни убирайся, а всё равно какой-нибудь поганый лепесток или целый бутон окажется на самом видном месте. К тому же, вся квартира наверняка пропахла цветами. И, наверное, поэтому сквозь улыбку Ирука произнёс следующую фразу: — Так на работе не шутят. Ты, правда, занялся цветами.       Хатаке смежил веки, только сейчас сообразив, что назад дороги нет: если Умино останется на ночь, утром он так или иначе всё-всё узнает. И лучше уж рассказать ему сейчас, когда алкоголь действует на голову и не страшно получить ещё разок в морду, быть посланным куда подальше или что там ещё?! А, может быть, стоит промолчать и утром соврать, что он в тайне влюблён в какую-нибудь симпатичную девицу. Поэтому плюётся цветами. — Да, занялся, — невесело сказал Какаши. — Терпеть не могу эти чёртовы маргаритки!       Умино, впрочем, почему-то улыбнулся. — А мне они нравятся.       Хатаке сухо рассмеялся, поняв, что плюётся любимыми цветами Ируки. Что ж, это, по крайней мере, очень иронично. Джонин снял жилетку и отошёл к окну. — Что может быть красивого в этих желтых дураках?       Чунин пожал плечами. — Не знаю, лето напоминают…       Какаши скользнул взглядом по лицу Умино и улыбнулся такому простому ответу. В груди кольнуло, наверное, проклятые корни пробивают себе дорогу через лёгкие. Хорошо, что он пьян. И боль не такая острая. — Тебя дома кто-нибудь ждёт? — Хатаке оценил масштабы непогоды, поливать будет минимум два часа, а до рассвета осталось уже не так долго. — Нет.       Какаши снял маску. — Тогда оставайся. Постелю тебе на коврике, — Хатаке улыбнулся, сам удивляясь, как легко и непринуждённо всё вышло. Ирука даже рассмеялся.       На него можно было смотреть бесконечно долго. Ловить мягкий голос и чувствовать себя над гигантской пропастью: одно неверное движение, один неосторожный взгляд — смерть. Рассказать ему? Нет! Он возненавидит, забрезгует, перечеркнёт всё и просто уйдёт. Умино подошёл к окну, встал рядом с Какаши. — Очень заботливо с твоей стороны, но я уверен, дождь закончится через двадцать минут. — Шутишь? Ты никогда не умел предсказывать погоду!       Чунин хмуро взглянул на джонина. — Ну, тогда смотри и считай минуты.       Хатаке растерялся. Ему показалось, что во взгляде Ируки что-то переменилось, пронеслось едва уловимо, но сокрушительно ясно. Вскружило голову, и мужчина в смятении отвернулся к окну. А дождь всё не прекращался, громко барабанил по крышам и стекал ручьями с запотевающего стекла. Пару раз джонин пытался заговорить, но Умино почему-то шикал на него. И когда капли начали редеть, Хатаке почувствовал, как Ирука улыбается. — Ладно… — протянул Какаши. — А внеплановую проверку документации ты случайно так же не предсказываешь?       Чунин обхватил ладонью затылок и размял шею, запрокинув голову, закрыв глаза. — Хотелось бы.       И вот здесь-то Хатаке спутали все бесы на свете: в голове что-то перещёлкнуло, тело перестало слушаться, здравый разум сгинул. Он наклонился к Умино слишком близко и оба встретились взглядами.       Ирука вздрогнул и ошеломлённо застыл. Наверное, он отчаянно отказывался поверить в то, что вот-вот должно было произойти. — Что ты делаешь? — Прошипел без голоса Умино. Но Хатаке уже коснулся губами его губ. И почувствовал, как чунин вывернулся и преградил путь к себе тем, что просто упёрся в горло Хатаке предплечьем. — Поверь мне, это лишнее, — Растерянно проговорил Ирука сквозь зубы.       Хатаке подумал настоять на своём, ему бы не составило труда скрутить здесь чунина. Но, боже мой, откуда лезут эти паршивые мысли?! Какаши скользнул взглядом по губам Умино, услышал его нервное дыхание, почувствовал дрожь чужого тела. Да, похоже, вот так и портятся отношения. Одно неловкое движение, один крошечный соблазн. И фатальная ошибка.       Какаши отпрянул. — Прости. — Ты… — Да, я просто пьян, — не дал договорить Хатаке. — Забудь об этом. Ничего не было. Забудь и не злись на меня…       Чунин отвёл взгляд. Оба молчали. И молчание это было самым дурацким: колким, душным, липучим. Оно было смертельным. — Я пойду… — Выдохнул Ирука, смерив какую-то невидимку за окном хмурым взглядом, которым теперь не решался смотреть на Какаши.       Джонин кивнул. — Ключи там, на полке. — Я разберусь…       Из гостиной Хатаке отчётливо слышал, как брякнула связка, щелкнул замок и прикрылась входная дверь. Мужчина провёл против волос рукой и почувствовал себя самым последним придурком на свете.

***

      Следующий день пролетел, как в тумане, Какаши не высунул носа на улицу и безвылазно проторчал в четырех стенах, ожидая, пока сырость после дождя окончательно не развеется. А утром ему казалось, что он выплюнет наружу свои лёгкие, и уж на этот раз точно задохнётся. Даже подумал обратиться к Мейко и сделать хоть что-нибудь с этим адом. Но худшее заключалось отнюдь не в этом, а в том, что сегодня была среда — у Какаши остаётся всего двенадцать часов на то, чтобы закончить отчёт. При этом досье на Узумаки благополучно лежит в академии, и идти туда нет никакого желания.       Мужчина в третий раз смотрит на стрелки часов. Уже половина десятого. Он тянет время и пытается не думать о Ируке. Но перед глазами снова и снова вспыхивает его лицо в тот вечер, когда бушевала гроза. И Хатаке жалеет, что повёл себя так бездумно. Нужно было остановиться. Тогда бы он ничего не разрушил.       Когда стрелки часов отмеряют десять, Какаши хватает ключи от квартиры и выходит из дома. Закрывает дверь и отправляется в академию. Придётся делать вид, будто между ним и Умино ничего не было. Будто он вовсе не собирался целовать Ируку. Придётся разыгрывать безмерно глупый театр. И терпеть настороженный взгляд чунина. Теперь Умино вряд ли захочет говорить по пустякам. И «ты» снова станет «вы».       После десяти в академии слишком тихо. Здесь, как обычно, пахнет мелом и чернилами. Какаши бредёт по пустому коридору, останавливается перед кабинетом Умино и пытается не вспоминать свою ошибку. Стучит.       «Открыто!» — раздаётся мягкий голос. И душа у Хатаке начинает метаться, как тигр в клетке. Он заходит в залитую солнцем комнату. Скучная пустая аудитория, открытые настежь окна, лёгкий тёплый ветер. Умино что-то пишет на доске, он не оборачивается и, кажется, ждёт кого-то определённого. Уж точно не его. — Положи отчёт на стол. Спасибо… — Говорит шиноби. В голосе чувствуется усталость, в движениях — непринуждённая лёгкость.       Какаши застывает у дверей и какое-то время просто наблюдает за чунином. Мел тихо поскрипывает, птицы щебечут под окном, и почему-то кажется, что в кабинете пахнет лекарственной ромашкой. Хатаке тихо подкашливает, и чунин напряженно замирает. Он прекрасно понимает, кто стоит за спиной. Оборачивается с растерянным видом, но сразу же хмурится. — Привет… — Говорит Какаши вполголоса. И хочется, как прежде, расслабленно улыбнуться. А выходит как-то официально. — Что ты тут делаешь? — Мне нужно взять досье на Наруто.       Ирука убирает мел и отряхивает ладони, он старается не показывать никаких эмоций. — Разве его не переправили в штаб?       Немая пауза затягивается, и Умино кивает в сторону, прося пройти следом. В архивной он быстро находит бесцветную папку и передаёт её Хатаке. Скользит ненавязчивым взглядом по его лицу и быстро отводит глаза, словно только что сделал что-то постыдное. — Это всё, что ты хотел?       Джонин только сейчас обратил внимание, каким бледным и уставшим выглядел чунин. Может, простудился, попав тем вечером под дождь? — Тебе нездоровится?       Какаши чувствовал, что не стоило задавать этот вопрос. Но промолчать не мог.       Собеседник одарил его строгим взглядом и обрадовался, что их разделяет письменный стол. — С чего ты взял? — Да просто мне так кажется…       Ирука помотал головой и вздохнул, словно ему перестало хватать воздуха. Получилось надломлено. — Со мной всё в порядке, Какаши. Хватит уже!       В глазах Умино полыхнул жгучий огонёк, и все тело пронзила мелкая холодная дробь. Какаши осмотрительно помолчал. Впервые доводилось видеть Ируку таким взвинченным. — Что именно — хватит? — Хватит заботиться! Я ведь не просил тебя об этом. Так?! — Дыхание Ируки сорвалось, и тут стало понятно, что он по-настоящему задыхается. Чунин пошатнулся, положил руку на грудь и отступил к стене, найдя для себя единственную опору, не дающую упасть. — Оставь! — Прикрикнул он, когда Какаши попытался помочь. Но просьба была проигнорирована. И, когда у Ируки подкосились ноги, оба шиноби сползли на пол. — Что с тобой? — Джонин хотел взять чунина за подбородок, посмотреть в глаза, но тот вывернулся с растерянным вдохом на губах и вдруг уткнулся в Хатаке так, словно весь окружающие мир был для него одним сплошным врагом, а копирующий ниндзя - единственным спасением. У Какаши ёкнуло сердце. Он понял, что обнимает Ируку за спину, а тот уже не сопротивляется: чунин ничего не говорил и мелко дрожал. — Тебе врач нужен… — Проговорил Какаши, слова еле-еле барахтались в горле. В нос почему-то продолжал бить запах лекарственной ромашки.       Умино, кажется, испугался и категорично покачал головой. — Нет, — надломлено выдохнул. — Пройдёт!       Хатаке нахмурился и хотел было сделать по-своему — обратится в больницу, прервать чужие страдания, но внезапный кашель остановил его. Ирука кашлял тихо и при этом не решался поднять головы. Задыхался точно так же, как задыхается по утрам сам Какаши.       По пояснице галопом пронеслись ледяные мурашки. «Ханахаки» — смутно промчалось в мыслях. И как только Хатаке понял это, Умино испуганно отдёрнулся, но джонин поймал его за руку. Он понятия не имел, в кого этот глупый влюбился, но вдруг захотелось крепко-крепко обнять его, прижать к себе, успокоить. И ничего не просить взамен. — Пусти меня… — Просипел чунин с дикой мольбой и ужасом в глазах. — Давно? — Какая разница?! — Вырвалось с болезненным хрипом и безмерным стыдом. Умино приткнулся лбом в крепкое плечо джонина и пытался унять мелкую дрожь в руках и ногах. — После того, как ты покинул АНБУ…       В груди у Какаши сжалось, горячо заклокотало, и он весь обернулся вслух, боясь колкой тишины. — Я ненавижу ромашки, Какаши. Я их просто ненавижу! Каждое утро! — чунин поджал губы, задержал дыхание, и было слышно, как через боль он улыбнулся.       Чужое дыхание ошпарило Хатаке кожу. Он замер и позволил себе обнимать Ируку чуть крепче, гладить по спине. Пока, наконец, ни прижал его и ни уткнулся носом в мягкие каштановые волосы. — Люблю! — Горячо выпалил Какаши, стискивая Умино в объятиях. Сейчас чунин казался ему перепуганным до смерти мальчишкой, который снова вырывается из его рук. Вырывается просто потому, что признание в чувствах слишком спонтанное и неожиданное. И, наверное, в него действительно очень трудно поверить. К тому же не каждый день слышишь что-то подобное от мужчины. Хатаке понимал это дикое отчаяние, но не отпускал Умино. Снял маску и поцеловал в губы. Целовал долго, целовал очень мягко и чувствовал, как привкус маргариток соединяется с ромашкой. Между тем Ирука доверчиво замер. Уже потом смущенно смотрел в глаза и долго молчал. — Ты ведь не свихнулся на своих чёртовых маргаритках?       Хатаке улыбнулся и провёл пальцем под нижней губой Умино, только сейчас понимая, что приступ прошёл и ему самому дышать стало гораздо легче, словно его подняли со дна глубокого океана. — Нет. Я ненавижу маргаритки точно так же, как ты ненавидишь ромашки…       Ирука опустил голову, и на мгновение показалось, что чунин вот-вот расплачется, но Хатаке услышал приглушенный смешок. — Какаши, а ведь мы с тобой всё-таки оба полные болваны… — Думаешь? — Я уверен, — Умино прижался к Хатаке и облегчённо вздохнул, сомкнул ресницы. — И что же мы делать со всем этим будем? — Глупый ты. Будем жить.