Маргаритки

      В выходные, ранним утром Какаши любил отправиться за пределы Конохи и потренироваться возле одинокой скалы. С самого детства это было его неизменной привычкой, которую он вынужденно променял на медовый ад: в раковине лежали скомканные желтые цветы, ледяная вода каким-то чудом просачивалась сквозь это безобразное месиво, и только поэтому не лилась через край, прямо на пол под ноги. Руки Хатаке подрагивали, он крепко сжимал края скользкой раковины и дышал через рот. Голову мужчина не поднимал. Не хотелось смотреть на себя в зеркало. По крайней мере, уж точно не сейчас. Вот закончится проклятый приступ — тогда можно.       Какаши пытается ни о чём не думать, однако в голову упорно просачивается одна шутливая дурацкая мысль: ведь он и вправду может устроить в доме оранжерею и продавать маргаритки по всей стране. Станет флористом, сделает себе имя, разбогатеет и спокойно помрёт. Хатаке глухо кашляет. Ему кажется, что он стоит над раковиной уже целую вечность.       Кто-то позвонил в звонок. Джонин сомкнул губы и хлопнул пару раз тяжелыми веками, соображая, кто там может стоять за порогом. В такую рань гостей он никогда не ждал, а в выходной тем более. Мужчина сплюнул последнюю маргаритку и, наскоро умыв лицо, вышел в залитую солнцем гостиную.       На пороге стоял растрёпанный Котецу. Столкнувшись с хмурым взглядом Хатаке, он как-то весь вжался и притрухнул, словно увидел призрака. Мгновением позже Какаши понял, что забыл надеть маску и уж, боже правый, спрятать левый глаз.       Котецу между тем непосредственно откашлялся. — Простите, что в такую рань… Эти бумаги пришли сегодня. Заполните их, пожалуйста, до четверга.       Влажный тёплый ветер просквозил в коридоре, пробрался в квартиру, и Какаши понял: сегодня польётся дождь. Мейко утверждает, что в пасмурную погоду должно становиться легче — цветы собирают свои поганые бутоны. А Хатаке уверен, что легче ему станет только в том случае, если он схватит Ируку за шкирку и просто с дуру уткнётся в него. Джонин пожалел, что на пороге стоит Котецу, а не этот кареглазый чёрт!       Какаши нетерпеливо принял не имеющую никакого цвета серую папку и изо всех сил попытался скрыть дрожь в руках. Похоже, ему это удалось.       Котецу кивнул в знак прощания и тут же спохватился, рассеянно почесал за затылком. — О, я забыл сказать. Там не хватает досье на Узумаки. Наверное, осталось в академии…       Хатаке поднял пристальный взгляд: захотелось выругаться. — Я понял, спасибо…       Какаши предпочитал избегать визитов в академию главным образом потому, что там с лёгкостью можно столкнуться с Ирукой. И в таком случае слишком сложно сдержаться и не заговорить с ним. Хатаке безмерно нравилось слушать его мягкий голос, нравилось следить за серьёзным выражением лица и за тем, как Ирука переводит взгляд, чуть опустив густые ресницы. В такие моменты что-то ударяло в голову, и непреодолимо сильно хотелось прикоснуться до аккуратных скул Умино, обнять за плечи и вдохнуть запах чернил и мела, которыми Ирука насквозь пропах. Эта чертовщина началась незадолго до ханахаки. Кажется, именно тогда, когда Какаши случайно столкнулся с чунином на лестничной площадке. По неосторожности задел его, а потом схватил за предплечье, испугавшись на секунду, что этот дурень упадёт и расшибётся. Но Умино не думал падать, стоял на ногах очень даже крепко и был обескуражен действиями Хатаке. Нелепейшая ситуация обратилась в ещё большую катастрофу, когда Умино понял, что его припёрли к стенке и как-то устрашающе нависли над ним. Всё вышло бездумно, на рефлексах, и как-то уж очень глупо. Но они почему-то долго смотрели друг на друга и боялись пошевелиться.       «Может, уже отпустишь меня?» — наверное, уже после минуты попросил Ирука совершенно трезвым и спокойным, как ночь в дикой пустыне, голосом. Какаши так и пронзило. Может с того самого момента, может чуть раньше, но он понял, что испытывает к Умино нечто особенное: практически неуловимое, безумно осторожное и трепетное. Порой это вгоняло в ужас или наводило тоску, порой придавало каких-то неестественных сил, и он, без особого повода, просто чувствовал себя хорошо. А когда случайным взглядом вылавливал среди серой толпы Ируку, ему становилось спокойней. Пока однажды не напал кашель, и не пришла сырая осень. Вся эйфория исчезла, душа запротестовала, ей стало невыносимо одиноко. Она капризно требовала встреч, любых, даже самых кратковременных: одна минута в штабе, когда шиноби просто проходили мимо друг друга и говорили штамповую фразу «добрый день». А потом Какаши слышал, как по коридорам ударял шорох уходящих шагов Ируки. И это было невыносимо.       Хатаке закрыл за гостем дверь и грубо провёл против пепельных волос рукой. Взглянул на календарь: до четверга ещё два дня. Досье на Саске и Сакуру есть, значит, сегодня можно заняться первой половиной отчёта. А завтра он обязательно заглянет в академию и заберёт недостающий материал. Какаши хочется на свежий воздух, хочется пройтись, пока на улицах ещё не слишком оживлённо. Он возвращается в ванную комнату, хватает забытую на тумбе хитайата и кидает мимолётный взгляд на раковину. Замирает и видит, как уныло торчат из неё мокрые маргаритки, перевесившиеся через край точно самоубийцы. С лепестков на пол капает тяжелая вода и гонит прочь. Гонит вон из этого дома.

***

      Какаши редко позволял себе бывать в барах и распивать саке, но иногда очень хотелось. Иногда — это как сегодня вечером, когда он вернулся домой, закончил первую часть отчёта и обнаружил в раковине неубранные цветы. За весь день они пожухли и превратились в самый настоящий мусор. Хатаке с хрустом затолкал их в пакет, перемахнул зелёную лужайку и выбросил в чёрный контейнер. Крышка громко хлопнула, и одинокое эхо помчалось по пустой улице. Потом тишина залепила уши, и Джонин почувствовал новую потребность пройтись, сидеть в четырёх стенах и слушать тиканье часов совершенно не хотелось. Он и сам не понял, каким образом оказался в баре. Ноги сами принесли сюда, разок моргнул и вот уже сидит в дальнем уголку, распивает рисовую водку и думает, что, наверное, зря притащился сюда. Прошел бы мимо, подышал.       Один глоток и мужчина с непривычки прикрывает рот тыльной стороной ладони. Жмурится. Невозможно вспомнить, когда и с кем он последний раз пил. Кажется, это было год назад с Мейко…       Какаши прислушивается к голосам: кто-то засмеялся, кто-то заспорил. Здесь всегда оживлённо и, по крайней мере, весело. К тому же нечасто встретишь знакомых. А встречать знакомых в баре джонин очень не любил. Просто потому, что это всегда заканчивалось плохо: утро превращалось в кошмар.       «Досье Наруто, — вспоминает Хатаке. — Значит, ещё две чарки и всё». Он расслабленно вздохнул и затылком почувствовав чей-то цепкий взгляд, а потом… О боже правый! Услышал голос Майто Гая.       «Какаши?!» — сокрушительно обрушилось за спиной. Всего секунда, и Гай уже напротив, недоверчиво вглядываясь в хорошо знакомое лицо. Обмануть его не получится. Хатаке попался. А ведь меньше всего сейчас хотелось с кем-то говорить.       Какаши спокойно выдохнул и театрально отвёл взгляд в сторону. — Ох, да вы ведь ошиблись… — Уклончиво буркнул он, готовый сам себе поверить. «Стал бы настоящий Хатаке пить в баре? Нет уж! Он прошёл бы мимо».       Гай прищёлкнул пальцем. — Нисколько! Думаешь, я тебя не узнаю?! Да ты хоть пять масок нацепи!       Майто бегло осмотрел сакадзуки[1], понял, что Хатаке один. И не счёл нахальством присесть напротив. Теперь озадаченно глядеть на товарища, забывая моргать. Тут-то стало понятно, что Гай тоже пьян, и, по-видимому, компания его уже разбрелась по домам, а он всё никак не мог уйти. — Слушай, раз уж мы тут вдвоём, не выпить ли нам? — Изрёк он довольно решительно и просто.       Сначала Хатаке подумал ответить отказом, но потом идея показалась ему не такой уж плохой. Вдвоём выпивать гораздо лучше и проще забыть то, о чем вспоминать совсем не хочется. Да и никакое похмелье уже не сможет испортить утро. Терять в принципе нечего. На работу бежать не нужно. — Отчего бы нет?       Джонины приподняли чарки, осушили и снова замолчали. Мимо них проплыли гомонящие люди. Какая-то звонкоголосая девица засмеялась в дальнем углу. Разбился стакан. — А ты чего это, собственно? — Спросил Гай с осмотрительным любопытством. Нос и уши у него начали краснеть, но голос оставался по-прежнему серьёзным.       Какаши вспомнил одинокие стены дома, дохлые цветы в раковине и мучительно чужой взгляд Ируки. — Просто заскочил расслабиться. Майто почесал за затылком и улыбнулся. — Ааа… Значит, цели у нас совпадают. Я слышал, твоя команда опять отличилась, а? — Дети стараются…       Гай обхватил пальцами подбородок и мечтательно прикрыл веки. — Это верно. Я надеру своим уши, если кто-нибудь из них не сдаст экзамен на чунина!       Какаши подпёр голову рукой и слабо посмеялся. — Не оставляй бедных детей без ушей.       В глазах Майто полыхнул озорной огонёк, он скрестил на груди руки и с глубоким вдохом отклонился назад, упёрся спиной в прохладную стену. Выдал свою фирменную улыбку, а потом благосклонно расхохотался.       Сколько помнил себя Какаши, их разговоры всегда сводились к шуткам и подтруниванию друг над другом. В ход пошла вторая чарка, за ней незаметно как-то проскочила третья, а потом и четвёртая, и пятая, и чёрт знает какая…       В баре стало веселей, яркий свет приглушили, оставили только пару оранжевых фонарей. Раскрыли окна и впустили ночной воздух. — Ты собираешься отправить их на этот бешеный экзамен?! — вскричал Гай. — Да ведь они только-только академию закончили! Можно сказать, из гнезда только выпали! — И что с того? Они готовы, — Какаши взял чарку и поднёс к губам, обнаружив вдруг, что она уже пуста. Тут джонин понял, с выпивкой пора завязывать. — Посмотрим, чьи ученики окажутся лучше! — Вновь заладил Гай, хватая невидимую удачу за хвост и как бы сжимая в кулак. Не промахнулся бы… — Да-да…       Хатаке смотрит на часы и Майто всё понимает — засиделись, пора возвращаться. Расходятся практически у самого бара. На улице тихо и безлюдно. Бледно светит круглая луна, сырой ветер крадётся в кронах деревьев и несёт с собой запах дождя. Какаши закладывает руки в карманы жилетки и задумчиво бредёт вдоль тротуаров. Меньше всего он боится сейчас промокнуть до нитки. В груди неприятно щекочет, мужчина практически не замечает или просто делает вид. В конце концов, алкоголь притупляет чувства, заглушает мысли, и всё вокруг воспринимается как-то легче. Джонин переходит улицу, заворачивает за угол кафе и сталкивается с каким-то типом. Буквально налетает на него в темноте. Успевает осознать, что видит перед собой знакомого, пытается заговорить первым, но тот уже бьёт в нос.       Мир Какаши на секунду темнеет и плывёт, земля тает под ногами. Удар сильный. Очень сильный. Переносица горит, в глазах режет. Язык не поворачивается что-нибудь сказать. — Чёрт тебя подери! — Раздаётся до боли любимый голос.       У Хатаке в груди всё вверх дном переворачивается, он зажимает нос тыльной стороной ладони и бросает жгучий взгляд на Умино. «Я из-за тебя стал плеваться цветами, не сплю ночами. Мучаюсь! И ты меня ещё колотишь! А не хочешь ли ты сдачи, паршивец?!» — с гулом проносится в голове, и тёмная подворотня кажется ещё теснее.       Ирука до крайней степени раздраженный и напуганный соображает, наконец, что разбил Хатаке нос. — Какаши?! — Только и смог выпалить чунин, прежде чем лицо его наполнилось грузом вины и смущения.       Хатаке содрал с лица маску и запрокинул голову, чувствуя солёный привкус крови во рту. — Какая радость шататься ночью в глухих подворотнях?! Неприятностей ищешь?       Умино догадывается или просто чувствует запах алкоголя, в любом случае, понимает, что Какаши пьян. Молча шарит по карманам, вытаскивает платок и протягивает «раненому». — Я просто иду короткой дорогой… — Болван ты! — Прошипел Хатаке, зажимая нос. «А если бы кто-нибудь напал на тебя? Если бы их было несколько?» — Прости? — Умино рассержено хмурится, но даже не подозревает, насколько очаровательным становится, когда начинает злиться. А уж когда требует объяснений не на «вы», а на «ты», у Какаши готова слететь крыша.       Оба хмуро смотрят друг на друга, словно готовятся поругаться. Но Ирука расслабляет плечи и осматривает залитую кровью жилетку. Делает всего один шаг вперёд. — Очень больно?       Хатаке чувствует, как дикое напряжение немыслимым образом уходит, и становится невероятно легко. Шмыгает носом, успокаивается и отрицательно качает головой. — Нет…       Да разве это боль? Вот утром будет больно — да. И не потому, что с похмелья затрещит голова, а потому что заломит сердце, опять засвербят лёгкие, а в раковине или прямо на полу будут валяться новые маргаритки.       Ирука часто моргает — ему очень неловко. Он не знает, куда себя деть. Не замечает первых двух капель дождя, упавших на лицо. — Слушай, извини. Я не слышал тебя…       Какаши приподнимает руку, давая понять, что всё в порядке. При этом он совсем не смотрит чунину в глаза. Не хватало, чтобы вот такой вот провинившийся голос Ируки преследовал его до самого дома и не давал уснуть. Впрочем, бессонница уже гарантирована. Интересно, откуда или куда Умино так спешил? Может, шёл к девушке?       Чунин замолкает на полуслове, губы приоткрыты, а взгляд растерян. — Боже, да ты шатаешься… Сколько же ты выпил?! — Ирука категорически хмурится. Наверное, он видит Хатаке пьяным впервые.       Ситуация кажется Какаши забавной, и он с дуру решает «перетасовать карты». Почему бы не попробовать? — Похоже, достаточно, чтобы не дойти до дома в одиночку.       Чунин строго прищуривает глаза и напряженно дышит. — Ну и кто же из нас болван?       Какаши расслабленно пожимает плечами, шутить не особо хочется. — Оба?       Умино стискивает зубы, по его лицу пробегает смущение. Эта нелепая ситуация ему совершенно не нравится. Он колеблется всего пару секунд, злится ещё больше и, наконец, соглашается. Разбитый нос на его совести, а вина душит. — Ладно, — мягко выдыхает Ирука. — Проведу тебя.