Плач по Ионафану

Виньетка о Лоренцо и еще одном историческом персонаже. Долго смотрел Лоренцо на мраморного фавна и его отчаянную злую ухмылку, и думал: не диво, что совершенная форма тела изваяна ребенком, диво, что изваяна эта ухмылка, старая, как забытое время, само забытое время античности, забытые пляски и забытое веселье. И фавн ухмыляется, как старик, для которого все лучшее давно кончено, и фавна сделал ребенок. Он поднял лицо мальчика за подбородок и без стесненья разглядывал. В многоцветных глазах все кричало от ужаса и безмерной дерзости. Глаза мальчика были, словно корабль, режущий в бурю волну. Они шли наперекор и наперерез, боялись, но шли. Он был еще дитя, но в нем была сила, равной которой Лоренцо не встречал, и, обратившись к нему, он словно постучался в скалу, не зная, раскроется ли перед ним тайная дверь, или скала эта монолитна, цельна и заперта, и в нее нет хода людям. — Я Лоренцо Медичи, — сказал он. — Кто ты? Мальчик испугался еще сильнее и стал часто дышать. Хотел отступить назад, вырваться из чужих взрослых рук, но его, смиряя, перехватили за плечи. Напрягся, собравшись в ершистый комок, собравшись со своей силой и дерзостью, чтобы ответить правителю Флоренции, господину этих садов, Лоренцо Великолепному из рода Медичи, что не носит парчи и драгоценностей, кроме нескольких невзрачных перстней на чужих взрослых руках, не носит знаков княжеского отличия, но все знают, кто он такой, и мальчик знает. Он боится, но оседлает бурю. Одолевая свой страх, наперекор и наперерез, со смирением и вызовом в многоцветных глазах, отвечает он едва сломавшимся голосом, отвечает властелину Флоренции, что опирается на его плечи, как на колонну: — Я Микеланджело Буонаротти. Возрожденное время поднимается во весь рост и смотрит на солнце. *** Лоренцо приблизил прерывистое дыхание к его уху. — Микеле, когда я умру… — Стал хрипеть и кашлять, ухватил юношу за плечи, как тогда, в садах, перед фавном и возрожденным временем. — Когда я умру, уезжай из Флоренции. Микеланджело, отшатнувшись, уставился на него со страхом и непониманием. Уехать? Покинуть улицы и сады, мою страсть и тоску? Выкорчевать себя из земли и бросить на ветер? Нет, нет, я погибну. Флоренция — моя жизнь. Мое сердце и вера, и бронзовые врата Гиберти, что ведут в рай, и фрески Анжелико, писаные красками, что замешивали для него ангелы на полевых цветах, и собор, и купол, и память о любви твоей, господин. Уезжай, Микеле. Савонарола пришел, чтобы очистить мир огнем и словом. Огня я не страшусь, страшусь слова. Взгляни на друга моего Сандро Боттичелли, его сердце напугано, и скоро испугаются его руки. У тебя великие руки, Микеле: если Бог есть, ты воспоешь его в мраморе. Если есть человек, ты прославишь его. Не дозволь фра Джироламо смутить тебя, околдовав словами. Страшись его и беги. — Уезжай, — повторил он и обвалился на простыни, постеленные ему смертью. — Поцелуй меня и ступай прочь. Иди жить. Иди работать. Поднимать время из камня.