Мой прекрасный маленький принц

Хлоя, кажется, получила все цветы, которые только можно было купить сегодня в городе. По крайней мере, в гримерку их помогали тащить Маркус, Джош и Джерри. Помимо этого Коннор успел заметить Камски, который притащил ей букет орхидей. – Ты как всегда великолепна, – он легко коснулся руки балерины. – Ох, для меня одно удовольствие – воплотить ваш гений, Элайджа, – с особой игривостью, как показалось Коннору, произнесла она, прежде чем, мягко взяв балетмейстера за руки, завести к себе и закрыть дверь гримерки. Сдавая костюм, Коннор получил одобрительное похлопывание по плечу и комментарий от коллег, что он неплохо влился. – Хэй, новенький! – в коридоре его подловил Маркус. – Тебя зовут Коннор, верно? – Да. Коннор Андерсон, – кивнул тот нервно вспоминая, зачем он мог понадобиться премьеру. – Я представляю, что ты чувствуешь, я сам был на твоём месте, – Маркус положил ему руку на плечо и участливо заглянул прямо в глаза. – И позволь мне просто сказать, что ты выступил хорошо. Это достойное начало, а ты – достойный танцор, которого ждут большие перспективы и светлое будущее! Коннор непонимающе потупился, пытаясь познать назначение подобной триады. – Спасибо. Для меня очень важны твои слова, – соврал он. – Ну вот и славно! – потрепав нового коллегу по плечу, Маркус улыбнулся с некоторым самодовольством. – Увидимся на репетиции. Хорошего вечера! Они помахали друг другу на прощание, и Коннор понял, что ничего не понял и понимать решительно ничего не хочет. Не успел он двинуться к выходу, как на этаже появился курьер с шикарным букетом лилий. – Мне нужна гримерка мисс Хлои Стивенсон. Не подскажете, как её можно найти? На газонах Детройта растёт меньше цветов, чем подарили сегодня приме, ей богу. – Давайте, я лучше вас провожу. Почему-то в том, чтобы помочь сориентироваться в закулисье театра Коннор чувствовал больше гордости, чем за прошедшее выступление и свою роль в нём. В представшем перед ним на полминуты пространстве, танцор мельком заметил открытую бутылку вина, бокалы, растрёпанного Камски без пиджака и Хлою в длинной мужской футболке до середины бедра. – …Отметить начало сезона – святое дело, – явно подытожил что-то Элайджа. – Ох, спасибо за цветы! – девушка улыбнулась, забирая букет и протягивая пару купюр. – На чай! – Благодарю. Приятного вечера. Курьер хитро посмотрел на Коннора после того, как захлопнулась дверь и раздался щелчок от поворота замка. – Какие эти балерины интересные. Букеты принимают от одних, вино пьют с другими… Эх… Чтоб я так жил. Уже второй человек заставлял Коннора задаваться вопросом «что эти люди несут?». В целом, открытие прошло хорошо. Коннор был доволен. Мышцы ломила приятная усталость, на душе присутствовала удовлетворенность проделанной работой. Они сделали своё дело, и Коннор не оплошал, не подвёл, сделал всё чисто и четко, подстраховал партнёршу и позволил ей избежать даже мелких ошибок. По крайней мере в танце с ним. И без всех этих слов Коннор знал, что исполнил свою работу достойно. – Мы отмечаем начало сезона, пойдешь с нами? – Трейси не вынимала пальцы из волос, разминая кожу головы, которая несколько часов была стянута париком и шпильками. – Спасибо за приглашение, но я лучше пойду домой, – танцор сдержанно и устало улыбнулся небольшой компании, которая брала курс на ближайший бар. – Как знаешь. Бывай, – солистка поправила косуху, оставив, наконец, волосы в покое. – Хорошего вам вечера! В такси Коннор ещё раз сосредоточился на этом самом приятном чувстве. Он смирился с позицией танцора кордебалета и позволил себе получить от неё удовольствие. На финальной репетиции к нему единственному из кордебалета у Камски не было нареканий – чем ни повод для гордости? Дома не горел свет. Ричард либо ещё не вернулся, либо уже спал. Но в прихожей валялись ботинки Хэнка. Это было странно. Сам дядя сидел на кухне за столом. Его спину освещало только то, что проникало в окно с улицы. Перед ним стояла бутылка вина с воткнутым в пробку штопором. – Хэнк, – осторожно позвал Коннор. Мужчина почти не повернул голову. – Ты чего? Танцор сел рядом, пытаясь заглянуть в лицо. Взгляд Хэнка отдавал чем-то одержимым, он бесшумно мелко дышал, а его руки легко подрагивали. Он упорно не смотрел на Коннора, но и на бутылку взгляда не поднимал. После клиники парни вычищали квартиру ото всего, в частности от алкоголя. Коллекцию вин и не только Хэнк тронуть не позволил, аргументировав тем, что во время запоев он этих бутылок не коснулся, и в ремиссии они ему не помешают. Но вот одна из них стоит на столе со штопором внутри. – Хочешь отметить начало сезона? – Коннор подхватил вино, вынул из него штопор и залепил дырку кусочком пластилина, незаметно запирая бар на замочек, ключи от которого были только у него и у Ричарда. –Хочешь, я приготовлю тебе чай? Чаем тоже неплохо отмечается, а? Хэнк всё также безмолвно дёрнул плечами. – Нет, пожалуй, нет… – он поднялся и, не включая света ушел к себе, оставив Коннора с греющимся чайником. От кружки шел приятный ароматный пар, пока Коннор гуглил и рылся в Инстаграме Хлои. Время от времени в его голову влетала мысль – есть ли у неё помимо этого аккаунта секретный закрытый, куда она постит фотки без фильтров и макияжа, бургеры и картошку фри из Мака и нюдесы со сценами совокуплений и оргий. Узнать это Коннору было не дано, а в официальном аккаунте её последнее фото демонстрировало заваленную цветами гримёрку. Изредка попадалась реклама театра, гастролей или тех брендов, с кем у мисс Стивенсон был контракт. По запросу «Хлоя Стивенсон и Элайджа Камски» Гугл любезно выдавал сайт театра, википедию и тонну желтой прессы. Заголовки в основной своей части пестрели чем-то типа «Взаимовыгодное сотрудничество или наглое использование: что заставляет Хлою Стивенсон оставаться в отношениях с Элайджей Камски?». В основном было очень много слухов об их романе, при чем публикации простирались минимум лет на пять вглубь. За последние три года пробегало немало статей в духе «Вайнштейн мира балета: как прекрасная прима находится в сексуальном рабстве под страхом многомиллионных исков». Были и менее вызывающие заголовки, но с той же сутью. Коннору стало интересно. Фактов в этих статьях не было ни в одной букве, фотографии – около театра или на гастролях, какие-то умники даже опубликовали снимок из окон репетиционного зала, где Элайджа корректировал позу примы. Всё сводилось к тому, что Камски – тиран, эгоист и та ещё скотина, привязал к себе бедную девушку и принуждает её к отношениям под страхом выплаты огромных денег (за что – Коннор так и не понял), которых у балерины нет; а ещё у неё мощнейший стокгольмский синдром, из-за которого она и не пытается ничего менять. В некоторых статьях упоминалась травма, операция… Но как с ней связана мисс Стивенсон, не раскрывалось. Коннор понял, что почему-то пропустил в информационном поле крупный скандал, но не мог понять как, так как не мог понять, когда он произошел. Впрочем, если этому событию лет пять-семь – ничего удивительного, в тот период он тренировался как не в себя и пытался отвлечься от мыслей о Хэнке. Парадоксальность этих статей заключалась в том, что чем больше он их читал, тем больше узнавал и понимал Хлою, хотя, конечно, не в полной мере. Её выставляли ангелом, не вылезающий из благотворительности, рекламных компаний в поддержку благих дел, всем было приятно с ней работать и никто никогда не видел её в неприглядном свете. При этом приводилось немало конкретных событий, комментариев как в социальных сетях, так и в живых интервью. Камски же казался мудаком, но мудаком, про которого ничего не понятно. Высокомерный, холодный, отстранённый, талантливый, но жестокий и своенравный. Он не давал интервью и ни с кем, кроме своих танцоров, не работал, а если кто-то говорил о нём – конкретно касался только его профессиональных навыков. Коннору казалось это неправильным. Камски был слишком талантлив. Слишком хорош. Уж кого музы в темечко поцеловали, а такой человек не может быть законченным уродом, да ещё и просто так. Там что-то глубже, и… Никто просто никогда не хотел разбираться в нём. Может, разве что Хлоя? С другой стороны, он уже видел свидетельство того, что Камски далеко не всепонимающий прогрессивный человек, каким Коннор его представлял до того, как начал работать в труппе. *** Дождливое серое утро напомнило, что уже середина сентября. В зале царил приятный полумрак, и когда Маркус включил свет, из всех углов заныли сонные танцоры, а Джош наигранно за него зашипел. – Да ладно вам. Скоро Камски придёт, просыпайтесь, – мужчина поправил пуанты. – Пока он не пришел, ты мог бы позволить нам насладиться жизнью, – Трейси лениво выгнулась на станке. – Хотя какое там… Влетевшая Хлоя пыталась отдышаться. День у всех был какой-то расхлябанный, и они судорожно пытались собрать его во что-то вменяемое и адекватное. Выходило не особо. Камски вошел лениво, поздоровался со всеми кивком, плюхнулся в своё кресло, буркнул почти неслышно номер, который хочет лицезреть и достал телефон. – Интересно, что он там смотрит? – как бы сам себя спросил Коннор. – Котов, – ответила Хлоя с насмешкой в сторону балетмейстера. Коннор внимательнее присмотрелся к мужчине. Он был сонным, несобранным, кутался в кардиган и переводил взгляд на танцоров ленивее обычного. В какой-то момент Элайджа всё же встал. – Стоп, – он протёр пальцами глаза. – В третьем такте, Джерри, глубже плие. Трейси, правая рука нежнее. Ещё раз. Глядя на них, балетмейстер будто оживал. Прошелся немного вдоль их движений, пристально наблюдая и начиная повторять и усугублять эмоции танцоров. Направляя, указывая им во время исполнения, Камски выглядел так погружено, так сосредоточенно… Даже повторял определенные элементы, насколько позволяла нога. В время очередного взмаха рукой находившаяся под мышкой вишневая трость выпала и улетела на середину зала. Коннор замер на секунду в какой-то неловкости, видя, как Камски приобретает немного растерянный вид. Казалось, он на одиноком необитаемом острове, от которого на несколько миль штормом отнесло спасительную шлюпку. Но разогревавшаяся до этого Хлоя легко, привычно и непринужденно бросила все свои дела, подняла трость и вложила в руки своему балетмейстеру с… нежностью? – Благодарю, милая, – улыбнулся Элайджа, избавляясь от секундной слабости и становясь самим собой. – Прошу прощения, продолжим с фуэте перед поддержкой. Хлоя завела руку за спину, выгибаясь назад, а Коннор заметил, как вся остальная труппа перебросилась многозначительными взглядами. *** На очередном перерыве Камски оставил кордебалет в зале. – Как вы знаете, время поджимает. Изменения, внесенные в график нашей «талантливейшей» администрацией, предписывают нам ускориться. С этого дня разучивать и репетировать с вами номера будет Лео Манфред. В зал вошел не самого свежего вида молодой мужчина, который старался казаться бодрым, но глаза и общая помятость его выдавали. Он был одет в своём понимании богемности; из аксессуаров на нём присутствовали шапка, длинный объемный шарф, недельная щетина и опухшие красные глаза. – Мистер Манфред уведомлен о моих пожеланиях, о моём стиле работы и о моих требованиях. Если будут возникать какие-то вопросы или затруднения, можете обращаться ко мне, но советую думать, прежде чем это делать. По труппе пробежался нервный смешок, новый балетмейстер тоже глухо гоготнул. У Коннора были большие сомнения на счёт этого назначения. Не то, чтобы он много в этом понимал или разбирался, но какой-то назойливый червячок в самом дальнем углу сознания подсказывал, что ничего путного не выйдет. Да и фамилия казалась весьма знакомой. Только он не мог понять, где уже её слышал. – Я надеюсь, мы сработаемся. В этом зале столько талантливых людей, что мы однозначно сможем всё! – амбициозно сжал кулаки Лео. Кордебалет озарили искренне-фальшивые улыбки. Камски растянул сжатые в нитку губы, коротко кивнул и двинулся на выход. Коннору казалось, балетмейстер сам не был в восторге от сложившейся ситуации. Мистер Манфред поспешил удалиться следом. – И что это было? – Коннор повернулся к ближайшей от него танцовщице. – Сомнительной выгоды сделка, – та оперлась рукой на талию. – Надо перекурить это дело. Разумеется, никто не был рад такому повороту событий. Да, каждый здесь получал от Камски по полной. На них орали матом, унижали, втаптывали в грязь и почти что били, но это был Камски. Почти что ради этого люди сюда и рвались. А этот юнец – явно не Камски, так что результат как минимум сомнителен, и не дай бог, он будет позволять себе то же, что Элайджа.