Баллада о братьях

       Золотые струны прозвучали последним аккордом. Некоторое время они ещё подрагивали в лунном свете, а музыка словно повисла в густом и прозрачном воздухе. Наконец всё стихло. Нолдо расслабил тонкие бледные пальцы и сложил ладони на коленях. Взгляд его серых глаз нежно упал на двух мирно спящих близнецов. Они размеренно посапывали и держались за руки. Лёгкой кистью Маглор убрал со лба их тёмные локоны и укрыл одеялом. — Quel kaima*, — прошептал он. Под сапогом скрипнули половицы и Кано покинул спальню. В несколько решительных шагов он достиг парадной залы. Канафинвэ оставил инструмент у порога и огляделся. У противоположной стены ярко горел камин. Посреди комнаты стоял огромный вытянутый деревянный стол. Во главе этого стола сидел Майтимо. Его безжизненный и печальный взгляд упирался куда-то в воздух. Он теперь часто сидел вот так — уйдя куда-то в свои мысли, стеклянно рассматривая пустоту. В руках он держал бокал с вином. Поднося его к губам, он задержался и теперь глядел на мир через призму красноватого хмельного напитка. Не оборачиваясь на вошедшего, Маэдрос поинтересовался: — Уложил? Макалаурэ кивнул. Плавно и бесшумно он пробрался за спину старшему брату и положил одну руку на широкие плечи, второй шеловливо теребя длинные медно-рыжие локоны. Однако, жёсткий металлический голос приказал: — Сядь. Менестрель, не смея ослушаться, опустился на стул рядом с братом. Встревоженно он стал осматривать лицо Руссандола, пытаясь прочесть на нём хоть какую-то эмоцию. — Нам нужно серьёзно поговорить, Канафинвэ. — начал феаноринг. Маглор напрягся. Обращение брата не предвещало ничего хорошего. Чаще всего, когда медноволосый бывал в хорошем расположении духа, он звал брата ласково — «Кано». Но полное обращение по имени говорило о том, что теперь его поджидает долгая и действительно серьёзная беседа. Старший феаноринг помолчал какое-то время, собираясь с мыслями и произнёс: — Ты помнишь о нашем долге? Нашей Клятве? Макалаурэ фыркнул. Пожалуй, это было то, о чём песнопевец был бы рад забыть. В последние годы клятва измучала его, и эта была последняя тема о которой он хотел бы поговорить. Именно это он и сообщил брату. Майтимо выслушал его, нахмурился и произнёс: — На самом деле наш разговор пойдёт не совсем об этом… Зачем ты сделал это? Он сделал ударение на слове "это". Суровый и внимательный взгляд туманно-серых глаз устремялся на менестреля. Маглор понимал о чем он говорит. Уже несколько раз Нэльо спрашивал, но нолдо удавалось уходить от ответа. И вот снова. — Зачем ты сделал это, Канафинвэ? Ты понимаешь, какая это ответственность? Ты… Макалаурэ зажмурился. Он не хотел снова выслушивать эти упрёки, огрядясь невидимой стеной. Но твёрдый с хрипотой голос Маэдроса, словно не замечал этой преграды. Снова и снова, до ушей его доносилось: - ...Они не наши дети, Маглор! — Но всё же они дети! Как бы они выжили там одни? Такие маленькие и хрупкие, я не мог оставить их! — Не мог?! — голос Майтимо сорвался. Нолдо сделал несколько выдохов, постепенно остывая. Чуть погодя, он добавил, уже спокойней, но с теми же нотками раздражения. — Они были там одни, потому что это мы убили всех их близких, братец. Сначала обагрил руки кровью, а потом пробудил в себе героя, — горько усмехнулся Нэльяфинвэ, — Ты поступил как последний эгоист, Канафинвэ. Ты думал только о себе, словно ребёнок, не зная, какая ответственность последует за этим. Я молчу о том, что будет, когда они узнают правду. Думаешь они скажут тебе «спасибо»?! Нет, Маглор, они уйдут и будут правы! С какого Моргота им оставаться здесь? А ты только сделаешь себе больно! Они чужие нам, а мы чужие им! Ты… — Правда, они похожи на наших? Возглас менестреля не дал договорить медноволосому. Майтимо замер. — Ч-что?.. — Правда, они похожи на наших? — повторил Кано, испытывающие глядя на брата. К глазам подступила влага и нолдо чувствовал, как его начинало бить мелкой дрожью, но взгляд не отводил. Лицо Маэдроса исказилось мучительной болью. Голос смягчился и дрогнул. — Кано… — Они такие же дружные, всегда вместе… — Кано, не стоит, прошу… -...также держатся за руки… — Кано, пожалуйста. — Они даже смеются также. Словно подтверждая свои слова, он подошёл к арфе. Лёгкими пальцами он прошёлся по тонким струнам, извлекая высокие и чистые звуки, действительно похожие на искренний детский смех. Руссандол печально глядел перед собой. Он подошёл к Маглору и обнял его. На бледном лице песнопевца уже сверкали слёзы. Маэдрос запустил руку в тёмную шевелюру младшего брата, словно утешая. Скорбная тишина повисла между ними. Оба феаноринга ещё не могли смириться с утратой. На сердце каждого имелось пять крупных порезов, которые напоминали о себе, когда речь заходила о погибших братьях. Больнее всего сердце отзывалось на имена младших близнецов. Для Майтимо и Маглора они навсегда остались юными и беззаботными… И, теперь, мёртвыми. Они стояли так довольно долго. Наконец, медноволосый прервал молчание немного сиплым голосом: — Ты ведь знаешь, я тоже скучаю… И всё же не стоило. Они другие и, когда придёт время… — Я знаю, Нэльо. Я знаю. Я сам им скажу. Придерживая друг друга, они вернулись за стол. Макалаурэ стал наигрывать какую-то печальную и красивую мелодию. Маэдрос вслушивался в плавные, переливистые звуки, продолжая вертеть в руках бокал. Его содержимое чудом не выплёскивалось наружу, хотя Руссандол уже не следил за тем, что делает. Мыслями он унёсся куда-то далеко, в тёмные, густые и непроницаемые глубины своего сознания. После разговора в душе нолдо поселилась тревога. Он понял что боится…очень боится потерять брата. Вот он, тут рядом, такой живой, настоящий, играет… Лёгкий и беззаботный, наверняка он даже не задумывается о том, что будет, когда один из них уйдёт. Нэльяфинвэ заметно мрачнел. Выражение его лица становилось всё угрюмей и угрюмей, как вдруг ход его печальных мыслей оборвался вместе с музыкой. Вопрошающе он глянул на младшего брата. Тот вслушивался куда-то и, прежде чем Майтимо успел что-либо произнести, прошептал: — Молчи. Феаноринг притих. Вскоре до него донёсся топот лёгкий детских ножек. Дверь залы скрипнула и на пороге робко застыл один из близнецов. Он осмотрел комнату и большие голубые глаза с плохо скрываемым испугом уставились Руссандола. Какое-то время, он смотрел на феаноринга долгим немигающим взглядом. Затем, не отводя глаз от нолдо, малыш неуверенно двинулся в сторону менестреля. Канафинвэ ласково улыбнулся ему и усадил на колени. Эльфёнок прижался к песнопевцу и тихо произнёс что-то. Маглор улыбнулся и кивнул. Тогда малыш снова покосился на рыжего. Макалаурэ проследил за его взглядом и спросил: — Элронд, почему ты не поздоровался с дядей Нэльо? При этих словах, на губах нолдо заиграла задорная улыбка. Малыш долго молчал, а потом совсем тихо, дрожащими губами произнёс: — Добрый вечер, дядя Нэльо. Майтимо усмехнулся. "Боится...", — пронеслось в мыслях феаноринга. Однако, Элронд уже переключился на Маглора. Немного громче, чем до этого он спросил: — Atar-Кано, а почему у дяди Нельо так много шрамов? Менестрель нахмурился и строго произнёс: —  Элронд, не красиво говорить о ком то в третьем лице, когда он сидит рядом с тобой. К тому же, — голос песнопевца смягчился, — Почему бы тебе самому не спросить это у него? Он снова улыбнулся и посмотрел на брата. Маэдрос усмехнулся во второй раз, подперев голову рукой, и с интересом посмотрел на малыша. «Осмелится ли этот бедняга? Маглор, то вон, сидит, издевается»… Но теперь Руссандол не нашёл во глазах эльфёнка страха. Взгляд его был вопросительным и ожидающим — повторять вопроса, видимо он не собирался. Тогда Майтимо пожал плечами и немного шутливо произнёс: — Я просто очень не осторожно обращался с мечом в битвах. Нолдо увидел как в глазах малыша загорелся огонёк любопытства. По-детски удивлённо, он склонил голову набок и снова задал вопрос: — А много битв у тебя было? — Гм…- Маэдрос немного замялся, — Да, я сейчас не припомню каждой. — И ты во всех победил? Элронд говорил теперь уверенно, забыв про недавний страх. Нэльо снова помялся — рассказывать малышу о боях и поражениях пока рано, да и желания не было. Поэтому, стиснув зубы, рыжий сказал: — Ну, почти. Теперь Элронд смотрел на старшего феаноринга не с испугом, а с уважением и восхищением. Юнец чуть ли не ощупывал лицо нолдо взглядом. Наконец, он заметил медный протез-перчатку на правом запястии Майтимо. — Дядя Нэльо, а что с вашей рукой? — А вот об этом сейчас говорить не будем. — сухо отрезал феаноринг. Эльфёнок послушно кивнул. Ещё некоторое время он изучал взглядом медноволосого, и наконец подытожил. —  Вы очень грозный, дядя Нэльо. Бровь Маэдроса вопросительно поползла вверх. — Грозный? — Ну, у тебя лицо такое суровое и…грозное. Руссандол сложил губы в кривой улыбке. Он понимал, что скорее всего это не сделает его образ добрым и беспечным, но всё же спросил. — Так лучше? Малыш улыбнулся и прыснул. Вскоре комната зазвенела в лёгком хрустальном смехе, таком же, как недавно показывал Макалаурэ. Когда наконец смех стих, Элронд сказал: — Так ты очень смешной. Но лучше будь грозным. У тебя это лучше получается… Малыш хотел добавить что-то ещё, но вдруг зевнул. Лазурно-голубые глаза накрылись веками с длинными тёмными ресницами и Элронд положил голову на грудь Кано. — Ата, сказку… — Какую сказку, ты же уже спишь? — с улыбкой проговорил песнопевец и нежно поцеловал его в висок. — Сказку, ты обещал! — твёрдо проговорил Элронд и нахмурился. Маглор прицокнул языком, но спорить с эльфёнком больше не стал. Тихо и убаюкивающе, он начал напевать старинную балладу. В ней было всё: доблесть и отвага, красивые подвиги, дружба, верность и любовь — все те заветы, о которых мечтает юный эльда перед сном. Майтимо хорошо знал её. Когда-то давно он сам пел её своим младшим, конечно, менее прекрасно, чем Макалаурэ. Теперь, вслушиваясь в чистый голос брата, ему показалось, что он снова в отцовском доме, в Благославенном краю, так далеко от горя, тягостей и забот… Но вот песня закончилась, а вместе с ней, пропало наваждение. Когда Маэдрос открыл глаза, Канафинвэ уже покидал залу, со спящим Элрондом на руках. Недолго думая, феаноринг отправился за ним. Они уложили малыша в постель и ещё долго стояли, наблюдая, как мирно колышет тёмные пряди гуляющий по спальне летний ветерок. Близнецы действительно походили на Амбаруссар и Руссандол немного грустно произнёс: — Рыжины бы им, немного… Братья стояли долго. Каждый из них задумался о своём, при этом зная о чём думает другой — их мысли снова и снова возвращались к спящим мальчикам. Наконец, когда Маглор понял, что тоже начинает проваливаться в объятья Ирмо, он сказал: — Нэльо, пойдём спать? Медноволосый кивнул. Они вышли в коридор и медленно брели среди холодных, тоже будто засхыпающих стен. Уже подходя к своей комнате, Макалаурэ произнёс: — Знаешь, а ведь они тоже любили эту сказку… — Да? А тебе она не очень нравилась… — Знаю… Ну, а ты? Тебе нравилась? — А я? , — Майтимо задумался на какой-то миг, — А я просто любил вас, и любил её вам рассказывать. Он повернулся в сторону своей спальни и тихо добавил: — Спокойной ночи, Кано. — Quel kaima, Нэльо. Феаноринги разошлись по своим спальням, и уже скоро, под тенью Ирмо, спали также сладко и мирно, как двое маленьких темноволосых эльфят в другом конце коридора.