ландыши и сигареты

      Стиснуть зубы, натянуть глупую улыбку, сделать блядский макияж под заезженную песню.       Я была готова. Готова к смерти, к презрению, к игнорированию, но не к:       — Привет, Огнева. Есть планы на сегодняшний вечер?       Я замерла, умерла и отмерла. Ляхтич из своего угла глядел встревоженно.       — Да. Ты в их число не входишь. Что-нибудь ещё? Быть может, номер отцовского счета, последние совершенные сделки? — я мило улыбалась, пока яд прожигал лёгкие. Удивительно, как быстро Драгоций начал просто раздражать.       Даже не так. Откровенно бесить.       Слишком манерный, слишком показушный и выпендрежный. Я простая была. И проебывалась тоже просто и легко.       Марк тоже был богатеньким сукиным сыном, только вот в нем эта манерность всегда жила, текла у него по венам с рождения. Ляхтич был, а не казался.       И я чувствовала, что Драгоций пиздел. Много и часто.       — Нет, спасибо, мне хватит.       — Да? — усмешка. — А мне не хватило. Можно плату на моральный ущерб?       — Договорись с моим секретарем.       — И с кем же это?       — Марина. Не убейте друг друга.       — Спасибо, я не падаю так низко.       О да, мне все ещё было больно. Настолько, что я чуть не наебнулась, зацепившись за чужой рюкзак и даже внимания не обратила.       — Ты выглядишь почти спокойно.       — Я всего лишь хочу вырвать ему хребет. Сегодня мы пьем, Марк. Любовница моего отца дома?       — Елена идёт нахуй, — тихий шёпот, больная улыбка. О, Маркуша, да мы в одной яме.       — Поговорим?       — Поговорим.

* * *

      На кухне у Марка всегда было как-то по-обыденному необыкновенно. И спокойно. Без этого напыщенного лоска, без поваров, позолоты и хвастовства. Еду все равно Мортинова заказывала.       Я молча крутанула газовый вентиль, щелкнула комфоркой — зашумел чайник.       — Она планирует меня сплавить, как неугодного щенка, — я вздрагиваю, Марк усмехается. Чиркает смешиваясь с белым шумом зажигалка.       — А меня использовать хотели. В планах дядюшки. Непонятно нахуя, я же бесполезная совсем.       — Ну… — Ляхтич задумался на секунду, затянувшись. — Ты наследница.       — Хуевая.       — Бесспорно.       — И не знаю ни черта, делился бы кто со мной.       — Так ведь им откуда знать? Драгоции не всевидящи.       — Тоже верно, — я вздохнула, тоже чиркнула зажигалкой. — И куда тебя?       — В свободное плавание. Доучиваюсь последний год, сдаю экзамены и валю куда захочу, не имея ничерта. Мне ясно дали понять, что под боком такой никому не нужен.       — Ну вот и нахуй их всех, — я слабо улыбнулась. — Пойдем вместе, меня тоже скоро попрут, скорее всего.       Маркуша усмехается, тушит сигарету о стеклянную пепельницу, снимает с плиты ревущий во всю чайник.       — Тебя не попрут, ты любимый ребёнок Огнева.       — О, поэтому я жила у чужого человека до прошлого года. Охуенчик, — я потянулась за заварником и зеленым чаем с мятой, любимым Ляхтича. Такой же горький, ослепительно-холодный, с привкусом боли и в ней же — успокоения. Я же… была. Такая, какая есть. Нескладная, неловкая, а теперь ещё и разбитая вновь.       Склеюсь, конечно. И, как обычно, через жопу.       — Даже если не попрут, — я грустно вздохнула, — сама уйду. Не мое это.       — Идиотка, — констатирует Ляхтич. — Это же возможности какие.       — А я сама привыкла в своем говне вертеться. Не приживусь я, как ты.       — А может, и правильно это, хуй его.       — Ну в итоге сосем мы оба, — констатирую уже я.       — Останешься у меня? Мортинова не придёт, а без нее еще более тошно.       — А останусь, — я неожиданно улыбнулась. — Хули нам говноедам.       Я и осталась. С чая мы методично перешли на вино, а там и водяра недалеко.       С Маркушей было душевно. Марк, наверное, был друг.