ландыши и сигареты

Я проводила Ляхтича угрюмым взглядом: — Предатель. Ворчала я больше для вида, потому что чувствовала, что усидеть на месте они с Дейлой были просто не способны, особенно теперь, когда к ним прибился покинутый мною Лешка. — Рот ставлю, что ты здесь тоже не по доброй воле, — вяло трепыхнулась я, старательно пытаясь не разглядывать Марину. Тщетно, Огнева. И жалко. — Ты бы такими ставками не разбрасывалась, — хмыкнула в ответ Резникова, увлечённо ковыряя следы корректора на новенькой парте. Я, не выдержав гнетушей атмосферы, резвенько сиганула на парту и бодро закачала массивными кроссовками, чтобы хоть как-то отвлечься. — Так? — Да. Главной проблемой Маришки, в отличие от моего бараньего упрямства, была, как ни странно, трусость. Трусость, граничащая с подлостью по отношению к себе самой же. Да, умная и вообще максимально пиздатая Резникова была хуевой, на самом-то деле. Я злилась. Очень. Здесь же тоже моё упрямство постаралось — долго вывозить чужие страхи и переживания на себе я не в состоянии, вот и сдалась. А потом разозлилась, прокрутив наш последний диалог во всех красках, и упрямо отказалась шевелиться снова, конвульсивно пытаясь избавить другого человека от переживаний. С меня хватило. Но заботливые друзьяшки — моими они были или Резниковой я уже и не пыталась разобраться — решили все за меня. Снова. Поэтому последняя консультация по русскому, которую мы проебывали запертыми в какой-то из аудиторий с щедрой подачи Ляхтича и ебаной Дейлы, как-нибудь справилась без нас. Видимо, я слишком заебала своей угрюмой рожей их обоих. — Чего ты от меня хочешь? — устало выдохнула я, гася несчадные попытки моего тупого сердца затрепыхаться вновь. Что тебе от меня нужно? Я не знаю, сколько мы ещё просидели в тишине, а потом наконеця услышала какую-то возню и, все ещё не глядя на Маришку, скорее почувствовала ее приближение. — Выслушать. И все. — Да знаю я все, что ты скажешь, Резникова, — криво усмехнулась я, копируя маску Ляхтича, которую он включал всегда, когда ему настойчиво пытались в ошметки разъебать сердце. — Мне это вновь слушать уже неинтересно. Потерпи мое присутствие ещё пару недель, заткни свою совесть, а я как-нибудь без чужих оправданий обойдусь. Настало мое время быть сукой — до этого я всячески пыталась таких ситуаций избежать, но соседство с любимыми братиком и сестрёнкой, а также многочисленные беседы с отцом в период подготовки к экзаменам, брали свое. — Я сказала матери, что мне нравится одна девушка. Не просто нравится… — Маришка сделала глубокий вдох, стоя за моей спиной. — Что я ее люблю вот уже почти второй год как. С тех пор, как я только начала тусить в отцовском доме. — И что любовь не выбирают. Уж в моем случае никакого выбора и не было. Я почувствовала чужое дыхание где-то в районе затылка, все тем же стеклянным взглядом тараня пол. — Потому что в тебя, Василиса, невозможно не влюбиться. Я не повернулась к ней даже тогда, когда послышался щелчок поворота ключа в замочной скважине. Я просто молча встала с насиженной парты и ушла. Марина осталась стоять на прежнем месте. * * * Мне было странно осознавать, что я могла понравиться кому-то в том состоянии, в котором впервые попала к отцу. У меня был нервный срыв на почве того, что в школе кто-то распространил слух о том, что мелкая рыжая Огнева — лесбуха, и мне начали всячески досаждать мемами, шутеечками и, собственно, тем, что у подростков получалось лучше всего, — травлей. Так что в особняк отца я попала с перебинтованными запястьями сразу после встречи с личным психотерапевтом. Марта Михайловна больше не могла терпеть психованную девчонку даже несмотря на то, какие суммы денег ей отсылали ежемесячно. Отец осмотрел меня мрачным задумчивым взглядом и с того момента мы не виделись ещё два месяца, хотя появляться в его владениях меня обязали. Счастливое обретение семьи, как и всякие приемы, на которые меня начали таскать, обретению душевного спокойствия не способствовали, так что я просто утонула в алкоголе и всевозможных попытках блядства, из которых меня периодически вытягивал Лешка. В гимнашке нашей я потому и появилась далеко не сразу, хотя в списках числилась сразу после инцидента. Вероятно, на одном из первых приемов у какой-то важной шишки Маришка меня и заприметила, я же ее не помнила нигде — едва ли я тогда была в состоянии запомнить, как зовут моих братишку с сестренкой. Тогда мне было похуй на все, я просто хотела сдохнуть, а вот теперь мне требовались ответы, которые отец готов был мне предоставить. Мы договорились, что обсудим это все сразу после экзаменов, но обстоятельства были первее — Фэш любезно сообщил отцу, что его дядюшка нарыл какую-то нелицеприятную хуйню на мою мать, которая должна была через пару дней всплыть в СМИ, а заодно расстроить мои прекрасные отношения с новой семьей, о чем ему доложила Захарра Драгоций — та самая, с которой Маришка едва не подралась. Об этой хуйне я, кстати, пока так ничего и не узнала. — Василиса, ты была рождена вне брака, как ты уже могла догадаться, — сходу рубанул отец, глотая ирладский кофе, в котором процент вискаря явно перевешивал. — Ага, — я утвердительно качнула головой, нагло потянувшись к отцовской кружке. Он и не возражал. Нервы почему-то в эти душные июньские дни сдавали у всех. — Когда мы познакомились с твоей матерью, было не самое спокойное время. Твой дедушка еще не начал развивать фирму, сотрудничая с Драгоциями. Знаешь, — отец вдруг поднял на меня усталый взгляд. — Эта история не на один вечер. Поэтому я расскажу пока только малую часть. Он встал из-за стола и нервно шагнул к окну, поворачиваясь ко мне спиной. В этом мне виделось что-то знакомое — я точно также не могла рассказывать хуевые новости, глядя в глаза. — Сигареты не найдется? — Д-да, — удивленно произнесла я, не успев подумать. Пришлось делиться. У окна мы стояли уже вместе. Огневы — это и правда пиздец. И чем больше я в это погружалась, тем страшнее становилось.