Самое странное Рождество Гарри Поттера

— Доброе утро, мистер Снейп! С этого приветствия для национального Героя магической Британии отныне начинался каждый новый день. Вот уже второй месяц ровно в восемь утра он открывал дверь больничной палаты, с минуту вглядывался в заострившийся профиль неподвижно лежавшего на кровати Снейпа, в надежде увидеть хоть какие-то изменения к лучшему, и, убедившись, что его бывший профессор по-прежнему мало чем отличается от покойника, произносил в пустоту: — Доброе утро, мистер Снейп! Затем он садился в не слишком удобное кресло для посетителей и принимался ждать кого-нибудь из персонала, чтобы в очередной раз выслушать терпеливо-равнодушное: — Мы делаем все возможное, мистер Поттер! Состояние пациента удалось стабилизировать, и это очень хорошие новости. — Что ж тут хорошего, если он до сих пор в коме?! — возмущался Гарри. — Увы, колдомедицина не всесильна! — разводили руками целители. — Огромная кровопотеря в сочетании с интоксикацией змеиным ядом привели к практически необратимым последствиям. Мистеру Снейпу вообще повезло, что он остался жив. Если он когда-либо очнется, то должен будет до конца дней благодарить вас за своевременное оказание первой помощи и вызов бригады из Святого Мунго. Да, Гарри и сам прекрасно помнил, как после гибели Волдеморта, не обращая внимания на целую толпу волшебников, собиравшуюся чествовать своего героя, со всех ног рванул к Визжащей хижине, молясь лишь об одном: не опоздать. Почему-то, несмотря на вполне очевидные факты, Поттер отказывался верить в смерть Снейпа. Бывший двойной шпион и лучший зельевар магической Британии не мог так просто испустить дух от укуса Нагини. Он наверняка озаботился заранее и принял хоть какие-нибудь меры предосторожности! Безоар, антидот, да что угодно! На собственноручно наложенное перед самым уходом Кровоостанавливающее заклинание Поттер полагался меньше всего. Подобные сложные чары, да еще и при таких повреждениях, до сих пор плохо удавались Гарри. Иное дело — Гермиона! Она бы, пожалуй, справилась с этим куда лучше. Но Грейнджер с Уизли покинули Визжащую хижину сразу же после того, как тело Снейпа дернулось и застыло в луже собственной крови. Так что рассчитывать было не на кого, и Гарри, ни на что особенно не надеясь, коснулся палочкой ужасающей раны на горле профессора и срывающимся голосом пробормотал необходимую магическую формулу. Кажется, кровотечение чуть замедлилось. Впрочем, возможно, это случилось из-за того, что сердце Снейпа уже перестало биться. * * * Влетев в чудом уцелевшую Визжащую хижину и бросившись на пол рядом с, казалось бы, абсолютно мертвым телом Снейпа, Гарри убедился в правильности своей теории: профессор каким-то непостижимым образом был все еще жив. Выглядел он при этом не краше покойника. Бледный до синевы, с уже заострившимися чертами лица, холодный как лед, он все-таки еле заметно дышал, и Гарри, все представления которого о лежавшем перед ним человеке кардинально перевернулись несколько часов назад, внезапно всеми фибрами своей души захотел во что бы то ни стало спасти его. После всего, что Снейп сделал для Ордена Феникса, для победы над Волдемортом и в первую очередь для самого Гарри, он совершенно не заслуживал смерти в полном одиночестве на грязном полу Визжащей хижины. Поэтому, не мешкая ни секунды, Поттер отправил Патронуса в Святого Мунго, а потом еще почти четверть часа до хрипоты ругался с целителями, убеждая их забрать профессора в больницу. Он был готов целовать руки МакГонагалл, которая, вероятно, всполошилась слишком долгим отсутствием национального Героя и страшно удивилась, найдя его в старом заброшенном здании в обществе трех обозленных колдомедиков и одного практически мертвого Пожирателя смерти. Возможно, она решила, что Поттер от всего пережитого просто лишился рассудка, но, к великой радости Гарри, не стала с ним препираться, а лишь кивнула в сторону мага, еще совсем недавно бывшего ее непосредственным начальником, и коротко приказала целителям: — Делайте, как говорит Поттер! Сказано это было настолько властным тоном, что колдомедики не осмелились перечить ей и, уложив Снейпа на наколдованные носилки, аппарировали с ним в Мунго. Спустя три дня, отдав последние почести погибшим в Битве за Хогвартс, Гарри вернулся в дом на площади Гриммо, а еще через сутки впервые переступил порог палаты, в которую поместили находившегося в глубокой коме Снейпа. * * * Почему Гарри приходил сюда каждое утро? Положа руку на сердце, он и сам не мог дать точного ответа на этот вопрос. Скорее всего, поначалу он просто пытался хоть чем-то отвлечь себя от навязчивых картин разрушенного Хогвартса и трупов близких ему людей, встававших перед глазами, стоило ему остаться наедине с собой. Царившая в Блэк-хаусе тишина оглушала и давила на уши. Порой он просыпался посреди ночи от собственных криков. Его мучили панические атаки, от которых становилось трудно дышать, а сердце билось так сильно, что, казалось, вот-вот проломит грудную клетку. Возможно, ему следовало не покидать замок и помочь с его восстановлением, но сама мысль о Хогвартсе сейчас причиняла Гарри невыносимую боль. В Мунго же, несмотря на всю абсурдность ситуации, Поттер ощущал себя относительно спокойно. Больше похожий на мертвеца Снейп вызывал у него не отвращение и брезгливость, а лишь острое чувство сострадания. Именно поэтому, увидев в одно из своих первых посещений измученное от хронического недосыпа лицо молодой целительницы-практикантки, собиравшейся сменить Снейпу постельное белье, Гарри предложил сделать это самостоятельно. От его инициативы не отмахнулись. Больница была до отказа заполнена ранеными в решающей битве с Волдемортом, и целители буквально валились с ног от усталости. Закончив с нехитрой работой, Гарри опустился в стоявшее здесь же кресло для посетителей и внимательно вгляделся в изжелта-бледное лицо своего бывшего профессора. Кто бы мог представить, что этот человек, всего пару недель назад вызывавший у Поттера только жгучую ненависть, в действительности был его персональным ангелом-хранителем?! А ведь Гермиона не раз говорила о его предвзятом отношении к Снейпу, но Поттер не желал ее слушать. Он ненавидел Снейпа с самого первого урока зельеварения. Он пестовал и лелеял собственную неприязнь к этому желчному и язвительному преподавателю. И Снейп щедро платил Гарри той же монетой, доводя его порой до белого каления своими резкими высказываниями и откровенно несправедливыми поступками. Трудно было поверить, что человек, с нескрываемой радостью назначавший Поттеру отработки и снявший с него невесть сколько баллов (иногда практически без повода), много раз самоотверженно спасал его. Возможно, Снейп таким образом лишь пытался отдать долг погибшей по его косвенной вине подруге, но так это было или нет — никто за всю его короткую жизнь не сделал для Гарри больше, чем ненавистный ему профессор. Поттер не переставал думать об этом и чем дальше, тем сильнее ощущал, как при одной мысли о Снейпе в его сердце поднималась горячая волна — сперва благодарности, а затем... Нет, это представлялось совершенно абсурдным и неправильным, но тем не менее к концу второго месяца ежедневных визитов в больницу Святого Мунго Гарри понял, что влюблен в своего не желавшего выходить из комы профессора. Сделав это важнейшее для себя открытие, он не испугался (Поттеру, пережившему за восемнадцать лет две Авады, странно было бы бояться как собственной, не вполне традиционной ориентации, так и внезапно вспыхнувших чувств к бывшему врагу), а поступил, как и положено порядочному человеку: написал Джинни, все еще считавшей себя его невестой, пространное послание и предложил остаться друзьями. Ближе к вечеру сова принесла записку с единственным вопросом: «Ты полюбил другую?» «Другого», — лаконично ответил Гарри. Больше письмами они не обменивались, зато за полночь в дом на Гриммо нагрянул рассерженный, как стадо кентавров, Рон. После короткой перепалки, в ходе которой на Поттера вылился целый ушат ругательств и обвинений, Уизли наконец соизволил поинтересоваться, кто же осмелился вытеснить из сердца друга его младшую сестру. — Снейп, — спокойно сказал Гарри. — Бедняга! — гневное выражение на лице Рона тут же сменилось сочувствующим. — Должно быть, Авада навредила куда сильнее, чем считают все вокруг. Тебе в Мунго необходимо провериться, дружище. Давай мы с Герми с тобой сходим... — В Мунго я и так бываю ежедневно, Снейпа навещаю, — добил приятеля Поттер. Он внезапно страшно разозлился на то, что в его личную жизнь лезут своими грязными руками все, кому не лень. — А с мозгами у меня все в порядке. И вообще, Рон, кажется, это мое право: любить того, кого хочу я, а не того, кого жаждут видеть со мной окружающие. — Ну и люби себе эту падаль! — разъяренно заорал Уизли. — Он все равно не жилец: если из комы и выйдет — в чем я очень сомневаюсь! — пойдет за свои делишки на корм дементорам. Хотя после их поцелуя трахаться с ним, наверное, будет куда легче. И ты без проблем засадишь ему... Пощечина прозвучала как выстрел. Рон едва не свалился на пол от неожиданности и теперь тер горевшую огнем щеку, уставившись на Гарри полным ненависти и презрения взглядом. — Если не одумаешься через неделю, у тебя не останется друзей, Поттер. Клянусь! — зловещим шепотом пообещал он. — А они у меня были? — горько усмехнулся Гарри. Ответом на этот вопрос стал грохот закрывшейся за Уизли двери. * * * Несмотря на угрозы Рона, Гермиона восприняла не вполне адекватное поведение Гарри как нечто само собой разумеющееся, буквально через пару дней после инцидента навестив его в Блэк-хаусе. — У меня своя голова на плечах имеется, — сказала она, с благодарностью принимая от Кричера тарелку с кексом. — Именно поэтому я и отказала Рону, когда он сделал мне предложение. Детская дружба — это одно, а брак — совершенно иное. Думаю, и Джинни непременно поймет, что относилась к тебе скорее как к старшему брату. Ну, или к мечте. А жениться на мечте — очень чревато. Можно горько обмануться. — Я боюсь, что Северус никогда не выйдет из своей мордредовой комы, — в глазах Поттера плескалась такая тоска, что Гермиона не выдержала, встала и, обогнув стол, обняла его. — Он неимоверно сильный волшебник! — успокаивающе произнесла она, погладив Гарри по руке. — Другой бы на его месте уже давно умер. Он выкарабкается. Вот увидишь. * * * Похоже, Снейп был не только сильным, но и невероятно упрямым. Его состояние, поначалу внушавшее колдомедикам серьезные опасения, стабилизировалось день ото дня. Магический фон тоже вернулся в норму. Тем не менее миновали май, июнь, а затем и июль, а Снейп все не приходил в себя. За это время Визенгамот успел полностью оправдать его: в разгар суда над бывшими Пожирателями смерти в зале неожиданно материализовался феникс Фоукс, к чьей лапе был примотан фиал с воспоминаниями самого Дамблдора и длиннющее письмо, в котором великий светлый волшебник подробно рассказывал о неоценимом вкладе Северуса Снейпа в дело победы над Волдемортом. Обращавшийся к судьям из-за грани Дамблдор не преминул к тому же объяснить причину, почему Снейп был вынужден его убить. В прессе муссировались слухи, что Фоуксa отправил не кто иной, как Аберфорт — родной брат покойного директора Хогвартса. Так или иначе, после столь неопровержимых доказательств, приправленных показаниями членов Ордена Феникса и — куда уж без него! — самого Гарри Поттера, со Снейпа сняли все обвинения и вдобавок наградили орденом Мерлина первой степени. Захлебываясь от радости, Гарри поведал об этом Северусу, прибавив: — Я умоляю вас: очнитесь, пожалуйста! Теперь вам ничего не грозит! С минуту он вглядывался в по-прежнему бесстрастные и неподвижные черты лица, а затем обреченно выдохнул: — Я буду приходить к вам всю свою жизнь. Очнитесь, хотя бы для того, чтобы выгнать меня вон! * * * В свой восемнадцатый день рождения Гарри получил поистине бесценный подарок: совершенно неожиданно для всех Снейп, на которого целители уже махнули рукой, пришел в себя. В то утро Поттер, как обычно, зашел в палату, поздоровался и, в очередной раз не дождавшись ответа, зачем-то добавил: — Сегодня мне исполнилось восемнадцать лет. — Поздравляю! — донеслось с кровати. Надтреснутый, хриплый от долгого молчания, каркающий голос Снейпа показался Гарри в тысячу раз лучше пения вейл. Он чуть ли не бегом бросился к постели, на ходу едва не опрокинув то самое кресло, в котором провел столько часов, разговаривая со своим безмолвным и неподвижным собеседником. — Вам что-нибудь нужно? — кажется, попроси Снейп сейчас луну с неба, и Гарри ринулся бы ее доставать. — Да... Пить... Пожалуйста, — вероятно, говорить Северусу было так трудно, что после этих слов он устало закрыл глаза. — Я быстро! Только не теряйте сознания! — воскликнул Поттер. Не обращая внимания на сотрясавшую тело нервную дрожь, он превратил стоявший на тумбочке пустой фиал из-под зелья в кружку, наполнил ее водой и, осторожно приподняв Снейпу голову, дал ему напиться. — Спасибо, — блаженно выдохнул тот. — Нам же надо позвать колдомедика! — спохватился Поттер. Он выскочил за дверь и помчался прямиком в кабинет главного целителя Сметвика. — Очнулся? С ума сойти! Ну и характер, — вырвалось у пожилого эскулапа. — Пойдемте посмотрим на это медицинское чудо. Следующие два часа Гарри провел в коридоре, ожидая, пока Снейпа продиагностирует экстренно созванный консилиум. Лишь ближе к полудню ему позволили войти в палату, где совершенно обессиленный после длительного осмотра спал Северус. Гарри опустился в свое ставшее уже привычным кресло и просидел в нем до самого вечера. Вернувшись в Блэк-хаус, он обнаружил на столе в гостиной торт с восемнадцатью свечами и записку: «Поздравляю с днем рождения! Не сдавайся! Выше нос! Гермиона». * * * Когда Северус вновь открыл глаза, уже наступило утро. С минуту он рассматривал кусок ослепительно голубого неба в окне, ощущая себя необычайно живым, затем перевел взгляд на сидевшего в кресле для посетителей Поттера и наконец задал ему вопрос, который мучил его еще со вчерашнего дня: — Что вы здесь делаете? — Жду, когда вы проснетесь. Я принес вам торт. — Зачем? — искренне удивился Снейп. — У меня вчера был день рождения, а одному с этой громадиной никак не справиться, — развел руками Гарри. — Вот я и решил: может, вы сумеете мне помочь? — Торт — это... хорошо, — милостиво согласился Снейп и попытался приподняться в кровати. Однако это оказалось не так просто. Атрофированные после трехмесячной неподвижности мышцы одеревенели и совсем не слушались. — Давайте вместе, — Гарри, не дожидаясь разрешения Северуса, взбил повыше подушку, помог Снейпу устроиться поудобнее и вложил ему в руки тарелку с куском нежнейшего, изумительно пахнущего торта. — Сметвика удар хватит, — усмехнулся Снейп, поднося ко рту ложечку. — Наверняка это последнее, что мне можно сейчас есть. Но мы же ему не скажем, правда? К тому же в Азкабане тортом меня точно кормить никто не станет, — заговорщицким тоном прибавил он. От этого «мы» у Гарри потеплело в груди, и он едва не пропустил мимо ушей заключительную фразу Снейпа, но затем, спохватившись, выпалил: — Никакого Азкабана не будет. Вас полностью оправдали. Ложка с куском торта замерла в воздухе. Снейп вперил в Гарри взгляд, в котором плескалось изумление, смешанное с недоверием. Должно быть, он решил, что Поттер намеренно не хочет расстраивать его. — Интересно, — протянул он, — и кого же мне благодарить за подобное чудесное спасение? Вас, я полагаю? Гарри очень хотелось сказать Северусу, что именно он буквально вырвал у Визенгамота оправдательный приговор, но солгать он не смог и честно признался: — Нет. Я к этому непричастен. Дамблдор оставил своему брату Аберфорту воспоминания. На них и опирался суд, когда снимал с вас все обвинения. — Вот как? — Снейп криво усмехнулся. — Отрадно слышать. Значит, он все-таки надеялся, что я выживу... Вы говорите, меня полностью оправдали? Гарри молча кивнул. Теперь, когда Снейп пришел в себя, он чувствовал, что неловко обременять его своим обществом, и разрывался между острой потребностью остаться и желанием немедленно сбежать. Впрочем, сбежать как раз и не получилось. После осмотра, в преддверии которого Поттеру пришлось спешно убирать все «следы преступления», а недоеденный торт, к великому сожалению Снейпа, просто уничтожить, используя Эванеско, Северусу прописали массаж, а еще велели побольше двигаться. Гарри ненавязчиво предложил свою помощь. Массажист из него, разумеется, был никакой, тут требовался профессионал, а вот «выгуливать» Северуса, разрабатывая отвыкшие от нагрузки мышцы ног, — на эту роль Поттер подходил как нельзя лучше. Едва заикнувшись о помощи, Гарри уже мысленно представил, куда его сейчас пошлют, но Снейп совершенно неожиданно согласился ее принять. В последующие дни эту удивительную парочку можно было довольно часто встретить в больничных коридорах. Северус взялся за восстановление собственного, все еще плохо повиновавшегося ему тела с рвением, доходившим до фанатизма. Тяжело опираясь на руку Гарри, Снейп мерил коридор шагами взад и вперед, пока не падал в изнеможении на кровать. Он отменил все назначенные ему зелья, продиктовал Поттеру пароль, позволявший открыть его маггловский дом в Коукворте, и попросил принести ему несколько изготовленных лично им снадобий. Узнав об этом, Сметвик пришел в негодование и пригрозил тотчас же выкинуть строптивого пациента вон, не дожидаясь окончания лечения. Гарри был вынужден обратиться к самому Министру магии Кингсли Шеклболту. Конфликт между светилом колдомедицины и лучшим зельеваром магической Британии кое-как уладили, и Снейп остался в Мунго до полного выздоровления. Все это время Гарри недоумевал, почему Северус терпит его присутствие, словно так и должно быть. Разумеется, в минуты слабости, когда от усталости у Снейпа уже подкашивались ноги и ломило все тело, он мог рявкнуть на него: — Прекратите уже сюда таскаться, Поттер! Оставьте меня в покое! У вас, что, дел других нет? На что Гарри неизменно отвечал ему: — Мое дело — помочь вам встать на ноги. Вот поправитесь — и больше меня не увидите! И как ни в чем не бывало приходил на следующее утро. Ближе к концу августа почти одновременно случилось два знаменательных события: директор Хогвартса МакГонагалл упросила Снейпа вернуться на прежний пост профессора зельеварения и декана факультета Слизерин, а целитель Сметвик, довольно хмыкнув после очередного осмотра, сообщил Северусу о скорой выписке. Именно тогда Гарри и решил признаться Снейпу в своих чувствах к нему. Несколько дней Поттер репетировал объяснение перед зеркалом и выглядел при этом таким жалким и беспомощным, что начал испытывать по отношению к себе настоящее отвращение. Снейп, естественно, замечал его рассеянность и нервозность, но лишних вопросов, хвала Мерлину, не задавал. За пару дней до выписки Гарри понял, что больше не в состоянии терпеть эту пытку. Скомканно поздоровавшись, он практически упал на стоявший у двери стул и, усилием воли заставив себя не зажмуриться, произнес: — Северус, выслушайте меня, пожалуйста, и постарайтесь не перебивать. Я догадываюсь, что со стороны, наверное, кажусь до ужаса нелепым и глупым, но... Я... влюблен в вас... При этих словах Снейп поднял голову и, вероятно, собирался сказать какую-нибудь резкость, но Гарри умоляюще посмотрел на него и продолжил: — Вы не представляете, что я почувствовал, когда увидел ваши воспоминания. Я всегда думал, что вы ненавидите меня... из-за отца. Я тоже долгое время вас ненавидел... Я желал вам смерти после того, как вы... убили профессора Дамблдора... Я ничего не понимал... Вы были для меня олицетворением зла, а оказалось, что я жив лишь во многом благодаря вам... Простите, я несу всякий бред... Я хотел признаться вам в любви, а говорю о ненависти, которую когда-то испытывал... В общем... я приходил сюда потому, что вы нужны мне... Вы самый удивительный человек, какого я когда-либо знал, — внезапно осмелел Гарри, — самый бесстрашный и мужественный. И самый одинокий. Вы столько всего вынесли, что другой на вашем месте просто свихнулся бы. Я бы уж точно не выдержал такой поголовной ненависти и от друзей, и от врагов. Мне невыносимо больно, что вы уйдете отсюда и снова будете совсем один. Это несправедливо и неправильно. И я не могу этого допустить. Мне нечего вам предложить, кроме своей любви. Я ни на что не претендую и не рассчитываю, просто... дайте мне шанс... В палате воцарилась гнетущая тишина. Снейп молча разглядывал свои сцепленные в замок руки. Гарри до крови закусил губу. Он задыхался. Ему казалось: еще минута — и его сердце разорвется на части. Он опустил голову, чтобы Северус не увидел слезы, закипавшие в его глазах. — Поттер, посмотри на меня, — неожиданно мягко произнес Снейп. — Твое признание ничуть меня не удивило, я допускал нечто подобное, когда вновь и вновь задавался вопросом: зачем ты приходишь ко мне каждое утро? Я хочу, чтобы ты внимательно выслушал меня. Сейчас ты совершенно убежден, что влюблен, но поверь — это не так! Война делает с людьми странные, а порой и страшные вещи. Дамблдор великолепно изучил человеческую природу и умело манипулировал людскими слабостями. Твоей слабостью было повышенное чувство долга. Много лет ты только и слышал о том, что тебе предстоит убить самому или умереть. Это не могло не отразиться на твоем восприятии мира. Наша последняя встреча, вероятно, вознесла меня в твоих глазах на пьедестал мученика. Ты тогда и сам находился на волосок от гибели, и это, разумеется, обострило все чувства. Я ни секунды не сомневаюсь: ты искренен в своих словах, и я благодарен тебе за помощь и заботу обо мне. Но я знаю, что это не любовь, а лишь ее иллюзия. Возможно, ты все еще не оправился от травмы из-за смерти друзей в той мордредовой битве, а возможно, тебя захватила эйфория после победы над Темным Лордом. В любом случае ты ошибочно возвел меня в ранг непонятого и отвергнутого всеми мученика и святого. А я никогда — слышишь, Поттер, никогда! — не был ни тем ни другим! Даже если предположить абсурдную мысль, что я воспользуюсь твоим опрометчивым предложением и, как ты выразился, «дам нашим отношениям шанс», довольно скоро ты придешь в себя. Пусть не сразу — через месяц, два или год — ты очнешься от своих романтических заблуждений на мой счет и увидишь рядом с собой немолодого, желчного, неприятного типа, связь с которым почти наверняка осудит вся магическая Британия. И что ты станешь делать тогда? Останешься со мной из сострадания? Из жалости к моему беспросветному одиночеству? Или из чувства долга, которое так предусмотрительно взрастил в тебе Альбус?! — последние слова Снейп произнес зловещим шепотом. Практически выплюнул сквозь стиснутые зубы. Он смертельно побледнел от гнева, а на его виске билась жилка. С минуту Гарри смотрел на него неверящими глазами, затем резко вскочил со стула, едва не опрокинув его, бросил: — Простите меня! — и, не оборачиваясь, выскочил за дверь.