Гореть

       Куренай всегда считалась спокойной и справедливой правительницей своего государства. Имея наследника, женщина прочно закрепила за собой титул королевы, сдабривая это тем, что она является продолжительницей рода, а её сын скоро станет венценосным правителем.       В их вечно цветущем царстве всё было мирно и спокойно, без преувеличений, пока Куренай не получила письмо от соседнего государства, с судорожными руками она открыла его и, прочитав быстрым взглядом, но метким, опустилась на стул.        — Позовите ко мне Итачи! Немедленно! — её голос сочился волнением, тем самым, женским, которое вызывает лёгкую улыбку, ведь все женщины, исключительно все, волнуются понапрасну.        Итачи к ней привели быстро, всё ещё улыбаясь, видимо, и Итачи улыбнулся, поддерживая эту делему, что не могло пройти незамеченным для женщины, чьи глаза были прикованы к его лицу.        — Я вижу, что у тебя сегодня хорошее настроение, — строго сказала она, продолжая, — Но повода для радости нет. Прочти, — она протянула ему письмо, пристально смотря, как он начинает его читать, как брови изгибаются, как лицо становится насмешливо-диковатым.        — Какая чепуха, — всего лишь ответил он, сжимая это письмо в бумажный шарик и бросая куда-то на пол. Женщина, поражённая такой наглостью и равнодушием, вскочила с места, глазами прожигая дыру в собственном сыне. По материнскому обыкновению, она искала в его поступках оправдание, ведь это же её сын, которого она растила, он не бесчувственный. Итачи, видя же, как мать продолжает дрожать, улыбнулся ей и ответил:        — Я всё это знаю, матушка. Тем более, я сам нанял этого охотника для того, чтобы похитить принца, — женщина, поражённая, в шоковом состоянии, вскричала. Её лицо побелело, а походка стала шаткой. Ошаленно, она попыталась что-то сказать, но замолчала. Женщина решительно ничего не понимала, смотрела вопросительно, готовая уже зарыдать. Итачи не любил слёзы девушек, а материных — просто не выносил, поэтому успокаивающе обнял её и произнёс:        — Матушка, я решительно не понимаю, чем мог шокировать вас. Вы же знаете, как пылко сердце влюблённого юноши, а я таковым и являюсь.        — Но... Как? — спросила она, понимая, что дело запутывается, а слова сына становятся всё более устрашающими.        — Я влюбился в принца, мама. Не спрашивайте, мама, не спрашивайте! Такого красивого юноши, каков является мой суженый, вы не видели ещё! О, мама! — он залез рукой в карман фрака, выуживая оттуда листок, пальцами которых разгладил и показал матери. Там был портрет юноши, настолько красивого, что женщина ахнула, не веря, что бывает и такое. Всё всегда казалось искажённым и испорченным, а этот юноша чистый и белый, как лист, на котором изображено сиё творение.        — Позволь, — всё-таки оправившись, произнесла она, — что сказать родителям, которые совсем обезумели без своего чада?        — Всю правду, — ответил он, вальяжно отходя за дверь, оставляя женщину в собственных думах.

***

       Вы когда-нибудь смотрели на красивое полотно, которое боишься коснуться руками, невольно испортишь, или испачкаешь? Какаши смотрел на Саске, молодого принца, чьи пальцы благодарно сжимали его руку, чьи губы улыбались ему, а глаза сверкали, словно бриллианты. Таков принц, словно и не принц вовсе, слегка дрожит и вжимает голову в плечи, словно под обухом мясника. И слегка укоснительно, слабовато, словно вопрошает:        — А что там с наёмником? Какаши повторяет всё то, что говорил и до. Мол, всё хорошо, всё отлично, а Саске улыбается ему, улыбается, чтобы потом снова начать разговор о нём:        — Расскажи мне о нём что-нибудь, пожалуйста, — принц как-то неловко притупляет взгляд, смотрит на Какаши, смотрит и выдаёт:        — Ты знаешь его лучше, чем я,— в воздухе повисает недосказанное «Право, я совсем его не знаю.»        Какаши вздыхает. Не отказывать, ведь? Пускай и придётся о многом умолчать, но... Но как отказываться, когда на тебя смотрят чёрные глаза, сверкающие просьбой?        — Хорошо. Я расскажу вам то, что сам знаю,        — Право же, Какаши знал многое о своём подопечном, ведь он являлся его наставником. Но что рассказать о нём такое, чтобы не разочаровать принца? Какаши ещё раз всмотрелся в это лоснящееся светом лицо, невольно, на подсознательном уровне признавая, что начинает любоваться; странно и неловко, но принц был хорошо воспитан, поэтому сделал вид, что не заметил этого взгляда.        — Я знаю только то, что знаете вы. Наёмник, он и в Африке наёмник.        — А почему он им стал? — спросил Саске, смотря на сопровождающего тем самым непреклонным взглядом, коим смотрят на детей, когда хотят добиться правды: он ли съел этот пирожок или нет? Какаши улыбнулся. Так смотрела королева, когда расспрашивала его о сыне, смотря в самую душу. Почему-то такая аналогия позволила ему лицо дрогнуть в слабой улыбке. С нежностью, с коей он смотрел на каждого, кто проявлял участие в жизни кого-либо, а в данном случае, его подопечного, он слегка подтянулся к принцу, притягивая его дрожащие руки к себе и говоря:        — Когда-нибудь я расскажу вам всю правду принц, но не сейчас, — принц попытался что-то возразить, но Какаши перебил его, указывая на порт: — А вот и то, что нам нужно. Скоро мы очутимся в безопасном месте, принц. А пока... Будем молчать и попивать эль. Пошлите.