Совпадение

Первый день в новой школе. Что может быть хуже? Кто-то может сказать, что это день новых возможностей. Но у меня всегда обостряется ощущение, что я - чужой. Не в школе, а вообще: в этом городе, в этой стране, на этой планете. У каждого есть свое место, и только ты плетешься по школьному двору, не имея никакой ниши, а все вокруг бросают на тебя кривые взгляды. Нет, это неправда. На самом деле, никто на меня не смотрит. Всем насрать. И не только в школе, но даже в классе. Каждый урок ученики меняются, и из всего огромного потока запоминают либо абсолютных мудаков, которых называют «популярными», либо абсолютных лузеров, над которыми можно издеваться, ну, и пару друзей. Остальные – общая серая биомасса, из которой память отказывается вычленять отдельные лица. Невидимки. Я – тоже невидимка, никому не интересный новичок. Я был бы не против так и остаться невидимым, не хочу пополнять ряды местных знаменитостей ни с одной стороны, но, к сожалению, это невозможно. - Доброе утро, ученики, - толстая негритянка в круглых очках неспешно проплывает к учительскому столу подобно батискафу, - к нам присоединился новенький. Выйди к доске, расскажи о себе. Я вздыхаю, но покорно иду, куда сказано. В этом вообще весь я. Меня провожают скучающие безразличные взгляды. Но все меняется, стоит мне открыть рот: - Привет… Меня зовут Сергей. Мне недавно исполнилось пятнадцать. Я – русский. В Америке живу уже два года с матерью и Мэттом, ее мужем… - Отчимом, - поправляет учительница, думая, что я забыл слово, мой жуткий акцент наводит ее на эти мысли. - Ну, да… - соглашаюсь я. Но я не зову его отчимом сознательно. Это как будто может связать меня с ним, сделать нас семьей. А я не хочу, чтобы меня что-либо связывало с этим человеком. Но, конечно, этого я не говорю. - Он вынужден часто переезжать из-за работы, поэтому мы много путешествуем по стране. Сейчас я переехал из Дублина, что в Джорджии. Думаю, здесь тоже ненадолго. Путешествуем… Мамино слово. Это она всегда мечтала много путешествовать, и сейчас ее мечта сбылась. Жизнь на коробках, минимум вещей, съемные дома со стандартной меблировкой, никаких друзей и привязанностей. Вернее, когда я только сюда приехал, то сдуру завел себе друзей. А через пару месяцев должен был их бросить. За два года мы сменили пять штатов. Не знаю, что приводит маму в дикий восторг, но я его не разделяю. «Сереж, ты только глянь, какой каньон… Посмотри, это ведь самый огромный в мире моток веревки… Разве ты видел где-нибудь еще такой прекрасный закат?..» Я не хотел уезжать из России. Мне казалось, что нам вдвоем было хорошо. Я прохожу обратно на свое место, чувствуя просверливающие спину взгляды. Русский… Я мог бы этого не говорить, но мой акцент меня бы выдал все равно. На перемене ко мне подходят две девочки, не невидимки, из тех, что любят плохих парней и гнобят скромных отличниц: слишком сладкие духи, слишком много косметики, слишком короткие юбки. Я им интересен только по одной причине. - Так ты - русский? А правда, что… Это повторяется всегда. Я со всем соглашаюсь: «да, у нас все пьют водку, даже дети», «да, за политические взгляды постоянно избивают на улицах и сажают в тюрьмы», «да, ручной медведь – это обычное домашнее животное». В первый раз я смеялся и пытался развеять глупые стереотипы. Во второй - меня это бесило. В третий – мне стало скучно. Смысл доказывать что-то людям, с которыми я расстанусь через несколько месяцев и больше никогда не увижусь? Так что теперь я просто машинально киваю, обвожу взглядом класс, и неожиданно цепляюсь за нее. Девчонки, с которыми я сейчас невольно разговариваю, явно считаются здесь первыми красавицами. Но мне всегда больше нравились вот такие мягкие пышки с большой грудью. К тому же я успеваю заметить, что она красива, хотя и прячет лицо под опущенными волосами… - Привет… - я не силен в подкатах. Я уже знаю, что у нас с ней три общих урока, что во всех классах она сидит на второй парте ближе к двери, а в столовой - с единственной подругой, почти ни с кем не общается, и что ее зовут Джессика. Кажется, я за ней слежу. Зачем я это делаю? Нельзя ни к кому привязываться… Но, может, если только чуть-чуть? - Привет, - она улыбается, впрочем, здесь все всегда улыбаются. - У тебя сейчас же тоже литература? Может, пойдем вместе? - Давай. Джесс соглашается легко. И вообще с ней оказывается неожиданно легко. В отличие от остальных, она почти ничего не спрашивает о моей национальности. Зато, мы много говорим о фильмах, политике, истории и книгах. Нам обоим нравится Бёрджесс. В этом месте отличная пришкольная территория. В Дублине такого не было. И в Нью-Йорке. Про школы в России нечего и говорить. Когда погода позволяет, все выползают во двор. Мы с Джесс лежим на мягкой траве под дубом, она задумчиво хрустит яблоком и читает что-то с экрана смартфона, на ее лице играют ажурные тени. Я больше смотрю на нее, чем в открытый учебник. - Как тебе удается есть столько сладкого и оставаться худым? – печально вздыхает она. Я пожимаю плечами, заедая сникерс пончиком и запивая чаем из термоса. Чай в столовой откровенно отвратительный, да и нет кружек тех объемов, к которым я привык. - Просто, быстрый обмен веществ, - я убираю локон с ее лица, Джесс замирает, но не отстраняется, по-моему, хороший знак. - Ты знаешь, кто такой Поллок? – молчание затягивается и Джесс меняет тему. - Художник? – я не слишком хорошо ориентируюсь в живописи, но это имя, кажется, слышал. - Ха! Художник… Да это лучший абстрактный экспрессионист в мире! Его картины уходят с аукциона за сотни миллионов долларов. Но дело даже не в этом, он тот, кто извлекал красоту и истину из хаоса. Поллок – это высшее проявление свободы и творчества! Меня поражает, сколько она всего знает, а еще, как горячо рассуждает о вещах, которые ей небезразличны. Джесс вообще удивительная. По крайней мере, я не знаю девчонки ее возраста, кто бы еще восхищался Поллоком. Она протягивает мне мобильник с одной из его работ на экране, я внимательно смотрю на безумное переплетение линий, точек, форм и цветов. Я не большой любитель современного искусства, но в картине есть что-то завораживающее. Мне хочется поддразнить Джесс: - Не знаю, мазня какая-то… Дай мне кисточку и краски, я такое за полчаса нарисую. - Ты не понимаешь! Только посмотри, сколько здесь чувств, неужели не видишь? – она смотрит в мои улыбающиеся глаза и понимает, что я просто шучу, - Дурак… В Балтиморе сейчас его выставка. Завтра последний день. Жаль, что так поздно узнала, а то бы обязательно съездила. До Балтимора ехать примерно три часа на автобусе, музей закрывается в шесть, а значит, выехать нужно с самого утра. Билеты на выставку, вероятно, стоят дорого, но деньги у меня есть. Мэтт выделяет мне хорошие карманные, которые я почти ни на что не трачу. Я не обманываюсь на этот счет. Меня он ненавидит, просто хочет угодить матери. - Давай поедем завтра? – предлагаю я. Провести целый день с Джессикой, сидеть рядом в автобусе, ходить по музею, поужинать в кафешке, погулять по вечернему Балтимору… Я представляю это, и все внутри сжимается от удовольствия, а сердце начинает стучать как бешеное. И все же, мне немного страшно, вдруг, она откажется? - А как же школа? – кажется, идея, просто взять и поехать, даже не приходила ей в голову. - Прогуляем, - безапелляционно заявляю я, будто она уже согласилась. - Но, у нас же будут проблемы… Джесс колеблется. По ее лицу видно, как в ней происходит ужасная борьба между желанием увидеть вживую Поллока и ученической осознанностью. Вообще, школьники в Штатах, после наших обалдуев, кажутся слишком уж ответственными. Поначалу я все никак не мог привыкнуть, что люди здесь не списывают, не прогуливают без уважительной причины, не хамят учителям. Нет, есть, говорят, и школы-исключения, но они находятся в гетто (неблагополучных районах), я в такие не попадал. - Хорошо, - она вдруг решается, и ее глаза загораются необычным огоньком. Встречаемся на автобусной остановке. Сегодня прохладно, и мы оба одеты в куртки, за спиной у нас школьные рюкзаки, чтобы родители не смогли ничего заподозрить, телефоны отключены. Ее лицо раскраснелось, то ли от холода, то ли от возбуждения, темные кудряшки выглядывают из под вязаной шапочки, серые глаза блестят, будто в них капнули специальное средство. И я еще раз убеждаюсь, насколько она красива. - Я никогда раньше не прогуливала школу, - заявляет она, - это так будоражит! Мы немного спорим возле кассы, кому платить. Джесс настаивает, чтобы каждый платил за себя, я протестую: - У русских принято, чтобы парень платил за девушку на свидании… - выпаливаю я. Джесс замирает, недоуменно смотрит на меня, и потом спрашивает до ужаса обидную вещь: - А у нас свидание? Мы не обсуждали этого. Как-то мне казалось, что все само собой разумеется, но нет. У меня пересыхает в горле и я нервно облизываю холодные губы. И все-таки, отступать уже некуда: - Да, - говорю я, и на всякий случай добавляю, - если ты не против. - Я не против, - Джесс открыто улыбается, и пропустившее удар сердце начинает биться в привычном ритме, - и все-таки, в Америке так не принято. Здесь девушки сами за себя платят, даже на свидании. Я сдаюсь. Какая уже разница, если главную битву я выиграл? Губы сами собой расползаются в идиотской улыбке – у нас свидание. Я пропускаю Джессику к окну, сажусь рядом. Обычно, мы разговариваем без умолку, но сейчас повисает смущенное молчание. Она смотрит в окно, на мелькающие мимо деревья, я, украдкой - на завиток волос возле ее уха, с темной родинкой на мягкой мочке, на шею, спрятавшуюся в высоком воротнике водолазки, на аккуратные пальцы, расслабленно лежащие между нами на сидении. Моя рука, как бы случайно, сползает с колена, и аккуратно ложится на ее ладонь, несмело: сначала соприкасаются наши мизинцы, затем я чуть передвигаю руку, касаясь мизинцем ее безымянного пальца. Я вижу, как ее щеки заливаются краской, она возмущенно поворачивается ко мне: - Боже, просто возьми меня за руку! Меня поймали! Я смеюсь и сжимаю ее горячие пальцы, Джесс смеется в ответ, это как будто прорывает невидимую плотину. Нам все еще неловко, но мы снова можем разговаривать, и теперь будто наверстываем упущенное за утро. В музее мне удается расплатиться за билеты. Джесс дуется и говорит, что тогда она платит за обед, я - смеюсь. Это становится похоже на игру, и я уже заранее предвкушаю, как в кафе мы снова устроим маленькое соревнование, в котором напористая Джессика явно не станет поддаваться. Идем в галерею. Масштаб поражает. Джессика показывала картины на телефоне, но я и представить не мог, насколько они огромны, приходится задирать голову, чтобы рассмотреть их как следует. Возле одной я замираю и долго стою, почти не дыша. Я как будто растворяюсь в плотной ребристой структуре, чувствую, как меня затягивают яркие краски, кажется, еще немного и я смогу прочесть зашифрованное там специально для меня послание… Джесс касается моего плеча: - Нравится? - Очень, - искренне выдыхаю я, без тени сарказма. - Совпадение, - произносит девушка. Я сначала не понимаю, но потом вижу табличку ««Совпадение», 1952». Мы выходим из галереи и снова молчим, пораженные увиденным. Я все не могу перестать думать о картине. Она как будто до сих пор стоит перед глазами. То красные, то желтые, то черные, то белые буквы то и дело выступают из кутерьмы хитросплетенных узоров, на миг возникая в сознании, но так и не успев сложиться в слова. - Ты чего затих? – спрашивает Джесс, и я, вздохнув, возвращаюсь в реальность. До автобуса еще полно времени, и мы успеваем еще вдоволь нагуляться, прежде чем вернуться на станцию, уставшие, но донельзя довольные. На обратной дороге Джесс засыпает, уронив голову на мое плечо. Я стараюсь не то что не шевелиться, но даже и не дышать лишний раз, чтобы не разбудить ее ненароком. Из-за этого шея и спина ужасно затекают, но тепло ее щеки, ощущаемое даже сквозь легкую куртку, и щекочущие мое ухо волосы этого стоят. Я провожаю Джесс до самого дома. Свет на пороге зажигается, что означает, что ее родители нас замечают, и все же, не торопят, и это уже хорошо. Мы еще болтаем несколько минут, оттягивая момент прощания. Я немного колеблюсь, но все-таки решаюсь. Она стоит на ступеньку выше меня, и мы сейчас практически одного роста. Это так легко, и так сложно одновременно - слегка потянуться всем корпусом, преодолев расстояние в несколько сантиметров, что нас разделяет. Ее губы такие мягкие, по сравнению с моими, и теплые. Нехотя отстраняюсь и вижу ее глаза: огромные, глубокие, в них плещется что-то такое, чему я даже не могу найти названия. Я чувствую, что скован, взят в плен ее опасными глазами в частоколе ресниц, ее губами, ее родинкой на мочке уха, и завитками волос у основания шеи. Я шумно выдыхаю. Хочу еще. Только по-другому, не просто коснуться ее губ. Знать бы еще наверняка, как и что делать, чтобы ей понравилось... Но она внезапно улыбается и произносит шепотом: - Это был мой первый поцелуй… Я замираю и признаюсь: - Мой тоже… Уже поздно, и я собирался вызвать такси, но теперь иду по улицам, пошатываясь, словно пьяный, и улыбаясь. Я будто в наркотической эйфории, я обостренно вижу каждый листик, каждая пылинка в воздухе сияет маленькой звездочкой, а во влажном блеске асфальта отражается яркий свет фонарей. Хотя ни разу и не пробовал наркотики, я уверен, что именно это состояние и называют «кайфом». Приход домой отрезвляет. Едва только я слышу Мэттово «Подойди-ка сюда, молодой человек» из комнаты, все внутри обрывается. «Пятница…» запоздало вспоминаю я, внутренне чертыхнувшись. Как я умудрился забыть, какой сегодня день недели? Нужно было аккуратно забраться в свою комнату через окно. Но нет, я вошел через парадную дверь… Дело было в том, что в любой другой день недели мы с Мэттом соблюдаем молчаливый нейтралитет, стараясь, по возможности, просто игнорировать друг друга. Но по пятницам он любит «расслабляться» после работы. Пары бутылок пива обычно хватает, чтобы снять налет терпеливого равнодушия с истинного его отношения ко мне. И с каждым последующим глотком он становится только раздражительнее. За два года, проведенных с ним, я уже успел понять, что лучший вариант в такие моменты - не попадаться ему на глаза. Но если все-таки попался, то проигнорировать и не подойти – не самое удачное решение. Все хорошее настроение улетучивается в один миг. Я как могу долго снимаю куртку. Жалко, что обувь снимать не принято, а то бы еще удалось немного потянуть время. Я захожу в комнату, борясь липким страхом, что рождается под ребрами. Запоздало начинает грызть нехорошее предчувствие. На столе уже четыре открытые банки, коробка с острыми куриными крылышками из KFC. Мэтт ставит на стол пятую, что держал в руке. - Где ты был? – вместо приветствия спрашивает он. - Гулял с друзьями, - это не запрещено, у меня нет комендантского часа, и я ничего не сделал. Но Мэтту не обязательно нужен повод. Иногда, получается отговориться безобидными фразами, но чаще - это бесполезно. Он заводится и от того, что я не так говорю, не так смотрю, не так дышу… Но, похоже, сегодня у него повод есть: - Нам звонили из твоей школы. Тебя сегодня не было на уроках. Он не спрашивает, где я был, и я молчу. Оправдываться не имеет смысла. И вообще, лучше молчать. - Я оплачиваю твое обучение, твое пропитание, всю твою жизнь. Ты живешь в моем доме за мой счет на всем готовом. И все, что от тебя требуется, это учиться и посещать занятия! Это так сложно? - Нет… - выдавливаю я из себя. Я смотрю вниз, прямой взгляд может его разозлить, но из-под опущенных ресниц я вижу, как он поднимается с дивана. Мой рот наполняется горьковатой слюной, которую я спешу сглотнуть. - Я тяжело работаю, чтобы обеспечить тебя, ты, бесполезный кусок дерьма! А ты позволяешь себе не ходить на занятия и выбрасывать тем самым мои деньги на ветер? Думаешь, они легко мне достаются? Думаешь, можешь делать, что тебе вздумается? А? – он бьет меня открытой ладонью в плечо, несильно, но я теряю равновесие и делаю шаг назад. В доме не слышно ни шагов, ни звуков, но мать явно где-то здесь. Где же ей еще быть? Странно, что я до сих пор жду, что она вмешается. Глупо и по-детски надеюсь на помощь и защиту. Но она никогда не вмешивается. Конечно, она ведь хотела для меня именно этого – «мужского воспитания». Сколько ей бабка мозги промывала, мол «мальчик без отца растет». Лучше уже без отца, чем так. - Куда собрался? – Попытка удержаться на ногах воспринята как бегство, он хватает меня за ворот кофты, привлекая к себе, в нос ударяет кислый запах пива. - Я с тобой еще не закончил! Совсем распоясался, ублюдок! Месяц домашнего ареста! А еще раз вздумаешь пропускать школу – я тебе задницу надеру, понял? После каждой фразы он меня встряхивает так, что звенит в ушах, и все-таки на последний вопрос я исправно отвечаю: - Да. - Да, сэр! – гневно поправляет меня Мэтт. Достало, ненавижу этого гандона! Я поднимаю на него полный презрения взгляд: - Да, сэр, - выплевываю я, словно оскорбление – все, на что хватает моей смелости. - Ты еще и хамить мне смеешь, ах ты!.. Я ожидаю удара, но вместо этого Мэтт с силой отшвыривает меня от себя. Я пролетаю на автомате несколько шагов и с размаху торможу носом о настенную полку: - Ай, блядь! – выкрикиваю я по-русски. Такое чувство, что у меня на лице происходит локальный взрыв, в голове гудит, из ушей сыпятся искры, а из глаз - водопадом слезы. На мгновение кажется, что я ослеп, но зрение возвращается почти сразу, позволяя наблюдать, как на светлый паркет падают частые алые капли. Кровь… Мне становится так страшно, что желудок резко прыгает к горлу. По пятницам мне частенько достается, но не особо серьезно и больно. Обычно, удары хаотично прилетают по плечам, спине или корпусу, оставляя редкие синяки и добавляя капель в чашу моей ненависти. Никогда до крови, никогда так сильно. Я оборачиваюсь к нему, и вдруг, вижу, что на его лице застыл страх не меньше моего, а то и больше. Кажется, что он даже трезвеет: - Эй, парень, ты чего? Ты как? – я ошарашенно наблюдаю, как он хватает со стола салфетки и бросается ко мне, аккуратно прижимает их к моему носу, задирая к потолку лицо, - Вот так, подними голову наверх… Как же ты так умудрился? Так неаккуратно… Держи салфетки… Вот так… Ты же сам ударился, да? Я не совсем понимаю, что он городит, но на всякий случай киваю. Делать это с задранной головой не слишком удобно, но все-таки. На лице Мэтта проносится облегчение. Запоздало приходит понимание, что можно было этим его шантажировать. Сказать, что пойду в полицию, что я несовершеннолетний, и его посадят. Но даже этого не хочется, просто уйти в свою комнату и никого не видеть. Мэтью как будто читает мысли: - Ты, наверное, иди в свою комнату, только салфетки не убирай пока, я скажу твоей матери, чтобы она принесла тебе лед… и поесть… да? Я снова киваю. В комнате не выходит даже с размаху упасть на кровать, приходится аккуратно лечь на спину. Господи, за что мне все это? Ненавижу! Всех ненавижу! Чтоб они все сдохли разом! Пусть ядерная бомба упадет и сотрет с лица Земли и мать, и этого придурка, и эту гребанную Америку! Перед глазами вдруг возникает улыбающиеся лицо Джесс с искрящимися серыми глазами, и ненависть как-то сразу отступает. Я валяюсь дома все выходные. С Джесс мы переписываемся, кидаем смайлики, но звать ее погулять я не рискую: нос разнесло на пол лица, а под глазами с чего-то образовались живописные синяки. В понедельник приходится идти в школу. Захожу почти со звонком, перехватываю испуганный взгляд Джессики, через силу ей улыбаюсь. Я еще не придумал, как ей объяснить свой живописный вид, но мне подкидывают идею: - Говорят, он связался с бандитами и в одиночку положил чуть ли не целую банду… - Точно, русская мафия, все они там повязаны… - Кто-то видел, как он торгует наркотиками возле школы… Шепот за моей спиной такой вкрадчивый, что не расслышать его может только глухой. Придурки. Хотя, какое это имеет значение? - Что с тобой случилось? Пожалуй, ее взволнованный взгляд стоит всех испытаний на свете: - Подрался, - говорить правду слишком стыдно, - но не волнуйся, ему досталось гораздо больше. Джесс мрачнеет и вдруг решительно произносит: - Сергей, прости, но я не могу быть с человеком, который ввязывается в какие-то опасные дела. Мы не можем больше общаться. Кажется, я теряю дар речи, а она просто разворачивается и уходит. Как это? Почему? Да что вообще?!! - Джесс! Джессика, стой! Она идет очень быстро, и догнать ее получается почти у корпуса школы. Мне непонятно, что произошло, но не могу не попытаться хоть как-то это исправить: - Подожди. Я ни во что не ввязываюсь! - Тогда что это? – весь ее строгий вид говорит, что она не пойдет на компромиссы. И я признаюсь: - Я соврал… Я ни с кем не дрался… Это Мэтт… - Мэтт? – удивляется она, но вспоминает, - Отчим? - Да… Мы поссорились, он меня толкнул, и я ударился о полку, - это почти правда, но «поссорились» звучит не так унизительно, как «я получил пиздюлей». Она все еще смотрит недоверчиво. Оказывается, убедить ее в обратном не так-то просто. - Тогда почему ты сказал про драку? - Не знаю… Вернее, знаю… Хотел казаться круче… - наступаю на горло гордости, но я так не хочу, чтобы она уходила. Девушка сводит брови на переносице. Кажется, верит. Да, верит… - Сергей… Боже, как же так? – она аккуратно берет в ладони мое лицо, нос не болит, если его не трогать, но на всякий случай я болезненно морщусь, от чего она жалостливо ойкает, - Надо заявить в полицию! Он не смеет!.. - Нет! – слово «полиция» пугает меня больше побоев, - Нельзя, ты что?!! - Почему? – она правда не понимает, - У тебя же проблемы. Он не имеет права так с тобой обращаться! Это насилие… - Это маленькие проблемы, и сейчас они только у меня, а так большие проблемы будут у всех. Нас могут депортировать. Да и мама… Она его любит, кажется. Мне просто надо немного потерпеть, пару лет и я от них съеду… Ты должна пообещать, что никому не скажешь! Обещаешь? - Обещаю… - она недовольно вздыхает, видно все равно считает, что я не прав. Снова повисает неловкое молчание. Мне стыдно, что я втянул ее в свои проблемы, и в тоже время приятно, что можно их с кем-нибудь разделить. - Ты и правда считаешь, что быть хулиганом – это круто? Из какого ты века, парень? – она как всегда талантливо меняет тему и улыбается, я с удовольствием хватаюсь за протянутую руку помощи. - Там, откуда я родом – это круто! – притворно возмущаюсь я. - О, да вы там неандертальцы! А с девушками вы случайно не знакомитесь, стукнув их дубиной по голове? – она деланно пугается. - Именно так и знакомимся, продемонстрирую на следующем свидании… Джесс смеется. Я любуюсь, как лучики солнца пляшут на золотых кольцах в ее ушах, бросают разноцветные маленькие радуги на ее ключицы. Мне очень хорошо. И я вдруг вспоминаю картину «Совпадение». Как много совпадения значат в моей жизни, и какими странными путями что-то плохое приводит нас к чему-то хорошему. Ведь не встреть мама Мэтта, я бы никогда не познакомился с Джесс. - Ну, чего ты застрял?! – она тянет меня за руку. - Задумался, где достать правильную дубину, - улыбаюсь я, позволяя себя увлечь.