Донни, Кенни и другие

Донован проснулся в одиночестве: вытянул руку и не нащупал рядом мужа. Это было досадно. Открыв глаза и сфокусировавшись на электронном табло часов-барометра-термометра-и-хрен-знает-чего-ещё, Дороти тихонько фыркнул. Ещё бы ему проснуться не одному, уже 12:36! В это время все приличные рестораторы уже давно на работе, и Кеннет вовсе не клялся, что проведёт все три выходных в бесценном обществе супруга. Может, что-то срочное… или он на кухне?.. Прислушавшись, Донован вздохнул. Нет, всё-таки один. Его окружала особая тишина пустого дома, в котором, кроме него, нет ни души. Выбравшись из постели, Дороти ощутил жажду полезной деятельности. Обычно она сводилась к мытью посуды и ещё чему-нибудь такому несложному: Кеннет очень трепетно относился к порядку в доме, но вокруг Дороти постоянно возникали торнадо, способные свести на нет усилия бригады профессиональных уборщиков. Даже вопреки честным попыткам самого эпицентра бури не разбрасывать вещи, вовремя уносить посуду в мойку и класть всё туда, откуда взял. Вот и теперь он решил не нарушать идеальной уютной чистоты спальни и как мог тщательно застелил кровать. Правда, как у Кеннета, всё равно не получилось, но Дороти честно старался. В остальном делать было попросту нечего, да и спальня была не тем местом, в котором даже Донован смог бы сильно насвинячить. Натянув футболку, разумеется, с мужнина плеча, потому что так, во-первых, проще, во-вторых, уютнее, Донован отправился на кухню перекусить. Включил музыку, разгоняя тишину, сварил кофе и полез в холодильник. На дверце красивыми крупными буквами значилось суровое внушение: «Не кусочничай, поешь нормально!», а внутри, на самом видном месте стоял пищевой контейнер с крышкой настолько ядрёного цвета, что он мог бы вызвать припадок у эпилептика. Чтобы Дороти по рассеянности не пропустил. Заботливый… Лучше бы сказал, куда подевался. Жуя очередной шедевр кулинарного искусства и прихлёбывая кофе, Донован разыскал коммуникатор и порылся в поисках новых сообщений. От Кеннета их оказалось даже несколько: в разных комбинациях обещания скоро вернуться и напоминания о необходимости пожрать. Ещё пришла парочка от наземных приятелей с вялыми приглашениями заглянуть, если будет время, пространное послание от дяди с пожеланием видеть непутёвого племянника и спам, который Донован прочитал просто от скуки. Можно было обидеться и гордо уйти в загул, но почему-то совсем не хотелось. Придёт Кеннет – а его нет?.. Может, конечно, и до вечера задержаться, такой уж у него беспокойный бизнес. Дороти сполоснул контейнер, чашку и турку и отправился совершать трудовой подвиг в «детскую». Так Кеннет называл личную комнату Донована, и, в общем, вполне заслуженно. Это было единственное место в доме, где практически постоянно царил так называемый творческий беспорядок, и никакие усилия не способны были усмирить его надолго. Помогло бы разве что радикальное решение проблемы – всё разом отнести на помойку, но среди разнообразного не такого уж нужного хлама вполне могло оказаться что-нибудь ценное, поэтому содержимое стеллажей, ящиков стола и шкафа требовало тщательного изучения и сортировки. Всякий раз, как Дороти пытался ликвидировать залежи бесценного мусора, он увязал в нём, увлечённо перебирая и рассматривая каждую мелочь. Так и копились древние, точнее, винтажные диски, которые всё никак руки не доходили перегнать в цифру; книги самого разного содержания, отражавшего меняющиеся увлечения Дороти (их вполне можно было бы раздать желающим или отправить на переработку, поскольку у большинства давно существовал электронный аналог, но каждый экземпляр был помечен мысленным штампом «а вдруг я ещё смогу этим заняться», да и бумажные книги Донован любил); флешки с разнокалиберным содержимым – некоторые битые, а где-то скрывались слитые отовсюду фотки «Грифонов» и одногруппников из училища; скетч-буки тех романтичных времён, когда Дороти ещё верил, что однажды станет пилотом истребителя; россыпи фенечек, браслетов и прочей подобной ерунды, само собой, не поднималась рука выбросить… А ещё старая форма, которую Дороти немедленно натянул, плакаты с F-39, бумажные фотографии, из которых хотел в своё время сделать нечто вроде инсталляции, но отвлёкся на что-то другое, а потом… в общем, не сделал. Так почему бы не сделать – сейчас?.. Вон и пробковая доска стоит, специально для этого откопал в строительном магазине. А теперь придётся откапывать из-под старой подшивки USAvia за добрых пятнадцать лет. Попытка вынуть доску, не перемещая журналы, закономерно закончилась лавиной. Донован матюгнулся. Стоять по колено в глянцевой бумаге как-то не входило в его планы, но жизнь иногда подбрасывает подлянки. Борьба с последствиями обрушения заняла где-то час, и Дороти по-честному не отвлекался на чтение, даже не раскладывал журналы по номерам, просто сложил их стопками на стеллаж, сняв коробки с дисками. Они, по крайней мере, не разбегались по полу тонким слоем. Ещё полчаса ушло на поиски чего-нибудь, чем можно было бы закрепить на доске снимки и вырезки. Клей засох, липучка оказалась просроченной, зато кнопки не подвели. Донован предусмотрительно поставил коробочку так, чтобы случайно не задеть её и не рассыпать кнопки (куда хуже, чем журналы!), прислонил вызволенную доску к стеллажу и раскрыл папку, дожидавшуюся своего часа десять с лишним лет. Распечатки статей о работе «Грифонов», адаптированные для прессы, казались Дороти забавным решением. Он-то точно знал, как всё было на самом деле… Та же история и с краткими заметками о команде. Зато фотографии – самые настоящие, без ретуши. Первые месяцы на базе, когда Дороти охреневал от собственной крутости и не получил прозвища (потому что Норд-Ост тогда ещё не прибыл на Шумшу). Первый утверждённый состав «Грифонов», с майором Ирвингом по центру. Покадрово собранная с башни роспись красно-синим по голубому – небесный дуэт Маэстро и Винга. Легендарная «Ласточка» с довольнющим Дороти внутри. Ликующая толпа, облепившая воскресшего Эммерса с висящим на нём обезьянкой диспетчером. Леди во всей своей холодной красе, удачно схваченная в момент глубокой задумчивости. Мэтт и Альберт за шахматной партией. Кеннет в пустой столовой, составляющий меню для какого-то праздника. Кажется, это был День Независимости… ну да, а потом кто-то из ребят с риском для жизни запечатлел исторический момент: Дороти ест нормальную еду, подавленный гипнотической настойчивостью шеф-повара. Кажется, тогда всё и случилось. Кеннет вошёл в жизнь Донована и остался в ней. Без всяких там флиртов, расшаркиваний и прочих дурацких игр, которые Дороти затевал с каждым понравившимся мужиком в части. С Кеннетом всё получилось как-то само собой, и Донован не нашёл в себе сил сопротивляться. Он чувствовал себя котёнком, которого из тёмной, холодной зимы на помойке забрали в тёплый дом, полный вкусной еды и чесания за ушком. Конечно, не обошлось без купания, осмотров у ветеринара и прочих мелких неприятностей, но они стоили того, чтобы немножко потерпеть. Главное, никакой такой романтики с нежными признаниями и прогулками под звёздами. То есть, прогулки были, но что до признаний… Кеннет как-то сказал просто: «Ты – мой». А Донован молча кивнул. Он сразу разучился представлять себя отдельно, самого по себе. Без Кеннета. Да, продолжал флиртовать и дурачиться со всеми и каждым, включая Винга и Маэстро (и исключая Стэнфорда), но уже скорее отстаивая своё личное пространство. Он же, в конце концов, не собственность какая-нибудь там, и пусть никто не думает, что он продался за кусок мяса! Кеннет на эти жалкие попытки самоутвердиться не реагировал, безропотно оставлял Дороти в покое, если тот просил, и не устраивал драм, которые крайне смущали Донована в отношениях тех же Винга и Маэстро. Он бы не выдержал такого накала – всё равно что жопой на вулкане сидеть. То вопли в ночи на всю базу, то они не разговаривают, и между ними воздух электризуется, то морды друг другу бьют. Сами они, наверное, находили в этом какой-то свой личный кайф, но Донован не любил конфликтов ни с собой, ни вокруг, и Кеннет, совершенно непрошибаемый даже там, где любого другого можно было так или иначе довести до слёз или агрессии, был для Дороти настоящим подарком судьбы. Оба они считали, что им повезло, и оба не понимали, что такого нашёл в нём второй. Донован приколол последнюю фотографию и вздохнул. Он скучал по славным денькам и отличным ребятам, ставшим за несколько лет, проведённых на базе, ближе, чем семья. Когда списали Курта, Дороти полночи прорыдал, забившись в угол койки. Винг тогда зашёл к нему, долго стоял у окна, глядя как будто вслед «Геркулесу», унесшему Маэстро, потом развернулся к сжавшемуся на койке диспетчеру и хрипло сообщил: «Ты теперь фея-крёстная Эммерса». И ушёл. Но Донован не чувствовал себя героем, а тем более феей. Он чуть не обоссался, когда Маэстро перестал отвечать на вызовы, и очень явственно представил себе, как его F-39 размазывается по ВПП… А когда Курт начал пить и посылать всех, кто пытался хоть как-то его поддержать, подумал, что, возможно, так было бы честнее. Он не ходил к Эммерсу, раздавленный неподъёмным чувством вины. То есть, по протоколу он всё сделал правильно, но протокол такая вещь… а есть человек, который потерял нечто большее, чем жизнь. С Ирвингом получилось вообще мерзко. Донован только получил от генерала распоряжение не выпускать лейтенант-полковника из ангара – для его же блага, и даже честно попытался. Но Винг психанул и чуть не угробил себя и самолёт. Дороти, тоже вдоволь напсиховавшись за экранами, отказался его сажать. Самоубийца херов. Мог бы ещё послужить, но предпочёл очередной бессмысленно-показушный жест. Донован наверное впервые в жизни чувствовал себя взбешенным. Правда, потом оказалось, что перегрузками Винг переломал себе рёбра, и Дороти нашёл в себе силы помириться. Да, понятно, небо, пилот, вечная история, как жить на земле, если раньше мог летать, и вот это всё… Наверное, когда приговор выносят сразу, в виде «парень, у тебя рост на два с половиной сантиметра меньше нижней границы нормы для пилота истребителя», терять небо не так больно, примерно, как с героина слезать. Если намертво подсел, можно и не пережить ломки. Но блин, должно же быть какое-то человеческое достоинство… Его же там Курт ждал! Впрочем, вот прямо сейчас пилот гражданской авиации Донован О’Флаэрти был довольно близок к тому, чтобы понять чувства списанных пилотов: подозревал, что очередная медкомиссия не допустит его до полётов по состоянию здоровья. Правда, с его опытом и практикой он вполне мог перебраться в диспетчерскую службу той же гражданки, да и Кеннет не оценит, если его Донни вдруг запьёт или примется биться в истериках и драться. Но чувство близкой утраты угнетало, обострённое незапланированным одиночеством. Донован ещё успел пристроить доску почёта на стене, когда из холла послышались голоса, шум, какой-то грохот, смех и, кажется, звон бутылок. – Донни, ты дома? – позвал Кеннет и чуть тише, видимо, для гостей, добавил: – Наверное, коммуникатор забыл. – Я здесь! – откликнулся Дороти, едва не сверзившись с шаткой конструкции из стула, табурета и пары книг, которую соорудил вместо стремянки. – В детской! Сними меня, пожалуйста! Из холла донёсся дружный хохот голосов на десять, и через минуту Кеннет уже бережно сжимал в объятиях драгоценного супруга, а за спиной у него, столпившись в дверях, загибались от смеха призраки прошлого, чтоб их. – Что, полетать решил, крошка Дороти? – Ник! – радостно затрепыхался Донован, пытаясь приземлиться. – Дороти, башня, прошу посадки!! Кеннет отпустил его, и Донован зелёным торнадо устремился к дверям, выдавив пробку из тел в холл и повиснув у кого-то на шее, благо, габариты до сих пор позволяли делать это безболезненно для потенциального столба. – Боже мой, Курт, как же я рад тебя видеть! – А ты всё такой же мелкий, плохо тебя Кеннет кормит… – Это он просто плохо ест. Лучше меня покормите! – Ты скоро в двери пролезать перестанешь! Круговорот объятий, подколок и радостных воплей немного поутих, и компания переместилась в столовую. Курт, почти такой же прекрасный, каким Дороти его запомнил, взялся помочь Кеннету сервировать стол едой из ресторана. Питер порывался снять пробу с каждого блюда без очереди, Рон ему всячески препятствовал. Ирвинг попросил включить вытяжку и немедленно закурил. Альберт привычно поморщился и перетащил свою британскую задницу подальше от источника дыма. – Ребята, я ужасно вам рад, но откуда вы вообще взялись?! – вопросил Донован, уютно устроившись под боком у Норд-Оста. – Кеннет маякнул, что ты киснешь, – усмехнулся Винг, культурно выпуская дым в потолок. – Вот, решили тебя поддержать. – Я кисну? – изумился Дороти. – Разве? Кеннет, не оборачиваясь от разделочного стола, на котором что-то весело шинковал, пожал плечами. – Ну ладно… может быть, чуть-чуть, – признался Донован. – Поведай же нам, в чём же причина твоей хандры? – пафосно взвыл Рон. – Да так, – смутился Дороти, внезапно обнаружив на скатерти очень оригинальный узор, – спишут скоро, наверное. – Да ну, неужто так интересно летать на гражданке? – фыркнул Винг, дескать, было бы, из-за чего переживать. Дороти бросил на него короткий злой взгляд и снова вернулся к созерцанию скатерти. Конечно, для военного аса пилотирование какого-то там аэробуса – чуть ли не позорное клеймо на всю жизнь. Ещё бы, возить гражданских, да с напарником, да с борт-инженером, да на скорости меньше тысячи кэмэче и высоте не больше двенадцати тысяч метров – какое уж тут единение с небом. Но для Донована это был единственный возможный вариант, и, честно оттрубив своё диспетчером на Шумшу, он наконец-то дорвался до настоящего штурвала настоящего самолёта. Слова Ирвинга задели его чуть ли не до слёз. – Перед списанием обязательно размажу самолёт вместе с пассажирами об какой-нибудь вулкан, – едко процедил он. – Вот ты сучка злопамятная, – беззлобно огрызнулся Винг, прикуривая вторую сигарету. – А ты не наезжай, – вступился за Дороти Норд-Ост. – Мы человека утешать приехали, а не гадости ему говорить. – Да не надо меня утешать! – взвился Донован. – Нормально всё со мной будет. Пойду в диспетчерскую, вспомню молодость. Вы ещё мне завидовать будете, преподы. – Вот, другое дело, – усмехнулся Ник в бороду, взъерошив зелёную шевелюру нахохлившегося товарища. Тему удалось замять кстати подоспевшим ужином и обильной выпивкой, разговор плавно перетёк на «а как у вас» и «а помните, как», но Дороти, улучив момент, всё же выскользнул из дома – под звёзды. Буквально через полминуты потянуло сигаретным дымом, и из тени веранды донёсся голос Винга: – Ты правда всё ещё сердишься за ту херню? – Это действительно была полная херня, лейтенант-полковник, – вздохнул Донован, не оборачиваясь. – Но хороший пример того, как ни в коем случае не стоит делать. Ирвинг подошёл ближе и обнял Дороти сзади за плечи, уткнувшись подбородком в макушку. – Не злись. По правде сказать, я был рад за тебя, когда узнал, что ты летаешь. Это я так, завидую немного. А с Кеннетом у вас как? – Нормально, – буркнул Донован, но злость и правда уже отпустила, и он всё же уточнил: – то есть, вообще-то хорошо. Правда. Он то, что надо. – Даже настолько? – недоверчиво протянул Ирвинг. – Ты не поймёшь, – хихикнул Донован, разворачиваясь лицом к лицу с Вингом и запрокидывая голову. Ирвинг и правда не понял бы кайфа такой жизни, ему подавай экстрим и зашкаливающие эмоции, а за заботу о себе он разве что кулаком в челюсть благодарил, но О’Флаэрти был абсолютно счастлив. Впрочем, кое-что общее в отношениях Винга с Маэстро и Дороти с Кеннетом всё же было. Они понимали друг друга без слов. Донован ведь даже не заикался о своих опасениях насчёт будущей комиссии, но Кеннет как-то это словил, осмыслил и придумал, чем таким эдаким порадовать супруга. Ну, кроме вкусной еды и классного секса, разумеется. – Да куда уж мне, – ухмыльнулся Ирвинг, звонко чмокнул Дороти в нос и потащил назад. – Пошли, там ребята беспокоятся. Разошлись далеко за полночь, и Донован ещё продолжал мурлыкать себе под нос что-то боевое, раскинувшись крестом поперёк кровати. – Как ты, Донни? – спросил Кеннет, деловито стягивая с него одежду. Дороти замолчал, прислушиваясь к внутренним ощущениям, с некоторым трудом перебрался под одеяло, вытянулся, всем телом прижавшись к мужу. – Всё хорошо, – мурлыкнул он. По спине нежно-нежно прошлась огромная ладонь, и Донован длинно выдохнул, чтобы всё же закончить: – Спасибо, родной. – Пожалуйста, – фыркнул Кеннет в ответ, продолжая ласково гладить мужа. Соотношение размеров вполне позволяло, не особо напрягаясь, дотянуться практически до любой его части, и это доставляло немаленькому мужчине утончённое удовольствие. К тому же, Донни реагировал на его прикосновения настолько бурно, что Кеннет чувствовал себя настоящим мачо. – Хочешь спать? – О, да! – хихикнул Дороти. – Но ты же не для этого ко мне тут пристаёшь? – Могу и не приставать, – покладисто предложил Кеннет, вопреки своим словам продолжая наглаживать только что не мурлычущего Донни по груди, бокам и пояснице. – Что, правда можешь? – недоверчиво хмыкнул Донован. – Неправда, – покаянно вздохнул Кеннет и предпринял ещё одну попытку: – Голова не болит? – Мммм… знаешь, я где-то читал, что от головной боли хорошо помогает что-нибудь пососать, – весело заявил Донован и решительно нырнул под одеяло.