Донни, Кенни и другие

Шон О’Флаэрти всегда был отличным парнем, даже в школе, где его дразнили ирландцем за традиционное имя, хотя его предки перебрались в Штаты ещё в девятнадцатом веке. Играл в школьной команде по лакроссу, терзал в гараже бас-гитару, ухаживал за самой красивой девчонкой в школе, женился в итоге на её подруге. Закончил колледж, устроился диспетчером в международный аэропорт Майами, купил в рассрочку дом и машину, стал отцом двух прекрасных девочек – Абигейл и Мэйди (чтобы не нарушать семейную традицию именования). В общем, жизнь его сложилась хорошо, правильно и совершенно нормально. Старшая сестра Эмер тоже в целом выросла неплохим человеком, закончила курсы медсестёр и работала в ночную смену в медицинском центре. Наверное, в её жизни всё тоже сложилось бы, в конце концов, родители дали им равные возможности, но на пути Эмер случился Бернард Уайтгейт. Настоящий музыкант из настоящей рок-группы – и всё, что с этим связано, причём в худшем варианте. Эмер долго терпела сперва редкие встречи между турами и многочисленных подружек, потом творческий кризис и связанные с ним пьянки, драки, скандалы и наркотики, потом глухую апатию и необходимость вкалывать за троих, чтобы содержать себя, сожителя и маленького сына. В редких письмах она временами срывалась на жалобы – устала, не могу больше, сколько же можно, и Шон отвечал – ну так уходи от него, вы же даже не женаты. Но Эмер продолжала терпеть своего красавца, ведь он такой творческий, такой тонкий и ранимый человек, он же погибнет без неё. Не выдержала она, когда Барри поднял руку на сына. Как потом понял Шон, это просто не могло не случиться. Для начала, никаких детей великий музыкант не планировал и что делать с младенцем, появившимся вроде как без его на то благословения и совершенно незатыкуемо орущим, не представлял. Ребёнок раздражал его, и единственное, что Барри сделал для потомка, так это приучил к выпивке в нежном возрасте. Пьяный младенец не орал. Как вздыхала потом Эмер, хорошо ещё, до наркотиков дело не дошло. Заметить-то она это безобразие заметила, но пресечь не могла. И тщательно избегала мысли, что и не хотела. Днями она отсыпалась после работы, так что спящий ребёнок был определённо лучше надсадно орущего. Когда Барри был в настроении, он пытался приобщить подрастающего Донни к музыке, но гордый потомок кельтов не оценил хэви-метал. Короче говоря, рос Донован О’Флаэрти сорной травой, даже говорить его учили соседи, и ребёнок называл родителей по имени, поскольку никто из них не выкроил времени, чтобы объяснить, что вот этот мрачный тип с пирсингом и длинным хайром называется папой, а бледная худенькая женщина с кругами под глазами – мамой. В школу Донована приняли с огромным скрипом, кажется, просто из жалости. Он едва читал по складам, почти не умел считать, имел весьма смутное представление о времени, не знал названий цветов и на фоне одноклассников казался умственно отсталым. К тому же довольно шиложопым. Если бы не Кэтти, учительница начальных классов и соседка Эмер, Донована быстро определили бы в какой-нибудь интернат для трудных детей и кошмарных подростков, где успешно съели бы, но девушке это показалось несправедливым. Она занималась с Донованом дополнительно и к третьему классу сумела-таки подтянуть его на общий уровень, но для Барри это оказалось слишком поздно. Любящий отец обзывал сына дебилом, орал, что жить ему предстоит на лавке в парке, а работать грузчиком, и то если пройдёт тест на IQ, который непременно провалит. И когда в процессе очередной воспитательной беседы Донни посмотрел на отца исподлобья и поинтересовался, почему это папа сам ничему не научил сына (само собой, он не раз это слышал от Кэтти и очень хорошо запомнил), Барри не нашёл ничего лучше, как отлупить восьмилетнего отпрыска до полуживого состояния. Эмер, которой смертельно надоело всё, связанное с Барри, забрала сына в больницу, чтобы ему оказали помощь, и домой больше не вернулась. Сперва пряталась по знакомым, потом перебралась из Орландо в Майами, к брату. Шон как мог помогал ей, поскольку сестру любил и очень ей сочувствовал. Донован как-то незаметно стал третьим ребёнком, и Джоан, в принципе, не возражала. Какой бы он там ни был хилый и при этом бешеный, с ровесницами-кузинами поладил и даже защищал на правах мужчины. В новой школе Донован адаптировался примерно так же, как и в прочих местах – с большим скрипом. Здесь ему не делали скидок на странности воспитания и прочую карму. Его задирали, отнимали деньги, топили в туалете учебники и стаскивали штаны посреди столовой. Фантазия школьников не претерпела существенных изменений с тех пор, как в школу ходил Шон. Он даже готов был посоветовать племяннику забить на всех и спокойно учиться, но понимал, что даже если это когда-то сработало для него, совсем не обязательно сработает для Донована. Существование племянника напоминало вялотекущую болезнь с периодическими обострениями в виде драк, отсидок после уроков и курением на крыше спортзала, но, в конце концов, случился кризис. Донни тогда едва исполнилось четырнадцать, и Эмер наконец-то нашла своё личное счастье. Нормального мужика, который предложил ей пожениться и переехать к нему в Таллахаси. Проблема была в том, что до последнего Эмер не решалась признаться жениху в существовании ребёнка. Знакомство вышло странным и оставило осадок у всех участников. – Вот, Донни, – суетливо представила Эмер, – знакомься, это Ллойд, мой будущий муж. Мой сын Донован. – Здрасте, – безразлично буркнул Донни, пытаясь протиснуться мимо матери. Ллойд, похожий на Капитана Америку, злоупотребившего фаст-фудом, заступил будущему пасынку дорогу и окинул оценивающим взглядом с высоты своего роста. Природная худоба и не успевшие развиться мышцы делали Донована похожим на ощипанного курёнка. Одежда миллиона оттенков чёрного, покрашенные в чёрный цвет волосы до плеч и подведённые линером глаза на замазанном слишком светлым тональником лице (эпатажная попытка отвлечь внимание от прыщей) лишь усугубляли впечатление. – Он у тебя парень, ты уверена? А лет ему сколько? Ты говорила, четырнадцать… Донован поднял на Ллойда тяжёлый взгляд и едко выцедил: – Отвали, мужик, ты не в моём вкусе. У весьма преуспевающего юриста отпала челюсть, а у Эмер случилась истерика, в ходе которой Донован узнал о себе много нового и интересного и даже получил прогноз на будущее. Наркомания из длинного списка ожидающих Донни несчастий была не худшим. После этого он с матерью больше не общался, да и Шон, не ожидавший от сестры подобной выходки, ограничил переписку до поздравлений в праздники. К тому же Донован окончательно сорвался с цепи и загремел-таки в колонию для несовершеннолетних за циничный угон чужого мотоцикла, вождение без прав в обдолбанном состоянии и сопротивление при задержании. – В общем, так, Донни, – с тяжёлым вздохом сказал Шон на одном из свиданий с заключённым. – Либо ты берёшься за ум, либо, уж прости, я ничем не смогу помочь. Он даже почти не удивился, что забрал из колонии какого-то другого ребёнка. С едва отросшим после принудительной стрижки наголо ёжиком и слегка окрепшими мышцами он казался таким солидным и почему-то умиротворённым, что Шон едва не вернулся, чтобы спросить, что такое удивительное делают в колонии с детьми. По дороге домой он даже решился спросить об этом самого Донована. Тот пожал плечами, глядя в окно машины на проносящиеся мимо поля, и глубокомысленно изрёк: – Я просто встретил ребят, которым гораздо хуже, чем мне. Поражённый этим откровением, Шон молчал весь остаток пути. А дома рискнул подкинуть племяннику несколько книг по авиации – и художественных, и научных, и даже пару учебников. И уже не удивлялся, когда стены комнаты Донни стали покрываться плакатами с Иглами и МИГами, списками характеристик самых быстрых истребителей, перерисованными из книг схемами и даже собственными рисунками. Кто бы мог подумать, что это юное дарование умело рисовать… Впрочем, на самовыражении во внешности увлечение Донована сказалось мало. Разве что вместо чёрного его гардероб наполнился тряпками самых безумных расцветок, и волосы Донни стал красить во все цвета радуги, но Шон решил считать и это хорошим знаком: парень лучился позитивом и какой-то внутренней уверенностью, что уж наркоманом-то он точно не станет. С кузинами они взахлёб обсуждали парней и делились тонкостями использования косметики. На просьбы Джоан разобрать свинарник, по недоразумению считавшийся комнатой, Донован не огрызался, как раньше, а вполне покладисто шёл и некоторое время изображал уборку. Шону даже казалось, что вполне искренне, но результата он не видел ни разу. По словам самого Донни, он держался ровно пятнадцать минут, после чего срочно требовалось что-нибудь, убранное на положенное место, и порядку закономерно наступали кранты. В школе тоже стало относительно нормально. Конечно, одноклассники, демонстрируя богатое воображение, дразнили Донована уголовником и интересовались, каково оно там в тюрьме, на что Донни, не то в шутку, не то всерьёз, прихватывал вопрошающего за задницу и спрашивал, нуждается ли оный в демонстрации. Это как-то охладило пыл большинства, а самым упорным Донован всё-таки показал кое-что из того, чему научился за полгода. Вопросы после захватов на болевой приём и ласкового обещания на ушко выебать в душевой после тренировки отпали сами собой. Закончить школу Донни удалось весьма сносно, чему Шон был очень рад, а когда из трёх университетов пришли положительные ответы, и вовсе закатил на радостях вечеринку. Ну, во взрослом понимании смысла этого слова – с барбекю и пивом. Донован уехал в Лекленд, одержимый идеей стать пилотом истребителя. И не прошёл медицинскую комиссию, на четыре сантиметра разминувшись с требованиями к росту. – Я хочу пилотировать истребитель, сэр, – попытался воззвать Донован к совести ректора. – Это какой же истребитель ты собрался пилотировать с таким ростом? – Маленький… – Считаешь, ради тебя запустят новую линию микро-истребителей? – ректор потушил сигарету и захлопнул папку с делом О’Флаэрти. – Давай сделаем так. У нас сейчас недобор диспетчеров. Тоже очень важное и ответственное дело. А там, может, подрастёшь… Донован вздохнул. Проклятая генетика. – Спасибо, сэр, – выдавил он. В целом ректор оказался прав: специальность военного диспетчера оказалась интересной и просто адски сложной. Миллионы часов теории и практики, регулярные тесты и комиссии на пригодность, лекции, семинары, зачёты. Навигация, метеорология, дикция, километры правил и инструкций. Оптимистичные и не очень рассуждения преподавателей о том, что диспетчер, по сути своей, не только глаза и уши, но и совесть и ответственность пилота. И посещаемые украдкой лекции и зачёты параллельного потока. Преподаватели честно пытались наставить Донована на путь истинный, но тесты и зачёты по профильным предметам у него всегда были в полном порядке, как и медкарта, так что формально придраться было не к чему. А Донован не желал отказываться от мечты. Он упёрто разбирался во всём, связанном с нежно любимыми истребителями, от строения до управления, часами просиживал в симуляторах, изучал стратегию и тактику, наизусть помнил биографии и награды всех мало-мальски приметных асов разных исторических периодов, всюду таскал кистевой эспандер, чем периодически бесил сокурсников. И сдавал зачёты вместе с пилотами. Даже иногда им подсказывал. – Мне же надо понимать, что происходит в воздухе, чтобы лучше этим управлять, – объяснил он ректору, застуканный на втором курсе за тренажером. – Смотри, технику не сломай, – проворчал ректор. – Да это скорее она меня сломает, – фыркнул Донни. Ректор подумал, поворчал по поводу микро-истребителя и завёл на студента О’Флаэрти дополнительную ведомость. Она, конечно, не могла сделать его настоящим пилотом, но хранилась вместе с основной в личном деле. Закончив Лекленд, Донован отдохнул и поехал поступать в Академию Колорадо. История повторилась, как в знаменитом «Дне сурка». Разве что теперь он не дотягивал до нормы всего два сантиметра, а новый ректор вместо запуска линии производства предположил необходимость постройки отдельного завода. – Штурман – хорошая специальность, – подытожил он. – К тому же, у тебя это второе образование, закончишь магистратуру, первого лейтенанта получишь. Это был уже прогресс. Штурман наведения отвечал за обеспечение полёта во время боевых операций. Донован согласился, в том числе и потому, что на аэродроме Колорадо было несколько старых самолётов, которые он мог пилотировать сам. Всё время учёбы Шон в меру сил поддерживал племянника. Тот тоскливо писал дяде, что зря его отец поил пивом в младенчестве и вообще он полный лузер и никому не нужное дерьмо. Шон пытался заикнуться о таком немаловажном факторе, как генетика, и просил не экспериментировать со стероидами. Донован в ответ выдал что-то не слишком цензурное. По физическим нормативам он всё ещё протискивался над нижней границей нормы, и его табель оценок по этой причине был весьма противоречив. В одном из полных отчаяния писем Донни рассуждал о сложной и дорогостоящей операции для увеличения роста, когда кости голеней ломаются, а потом сращиваются на растяжке, но тогда уж точно прощай, небо. В минуты особо чёрной депрессии он пересматривал классику про супергероев, но прекрасно понимал, что судьба Стива Роджерса ему не светит.