Тишина на двоих

Тишина и холодность этого места всегда его успокаивали, близость родных заглушала тоскливый скулеж под ребрами, но усиливала, делала болезненнее и острее чувство вины, всегда монотонной глыбой давящее на плечи – и это не дает ему приходить сюда так часто, как хотелось бы. Но иногда потребность быть здесь становится почти нестерпимой. Особенно сейчас, когда мир вокруг него перестает бешено вращаться, когда все успокаивается, когда больше не нужно никуда бежать и никого спасать – когда Дерек остается наедине с самим собой, со своими мыслями и понятия не имеет, что делать дальше со своей жизнью. Уже находясь в считанных ярдах от могил своих родных, Дерек вдруг напрягается, понимая – в этот раз он на кладбище не один. Голова сама собой поворачивается в сторону бредущего неподалеку человека – как стрелка компаса, реагирующая на север. Стайлз идет, засунув руки глубоко в карманы, почти утонув в натянутом на голову капюшоне и глядя только себе под ноги. Кажется, он окончательно потерялся где-то внутри себя и совсем не замечает мир вокруг – Дерек уже хочет облегченно выдохнуть, но тут вдруг Стайлз резко замирает. Выныривает из своего капюшона. Оглядывается вокруг, почти сразу натыкаясь взглядом на Дерека. Так они и застывают на секунду-другую, смотря друг на друга, пока выражение лица Стайлза из хмурого и рассеянного не становится понимающим. Дерек внутренне подбирается, ожидая того, что сейчас вырвется из этого никогда не затыкающегося рта. Но Стайлз только смотрит на Дерека, а выражение понимания на его лице так и не сменяется ожидаемой, хорошо знакомой жалостью, или отвращением, или желанием срочно-говорить-об-этом-и-спасать-неприкаянную-душу. В конце концов, Стайлз просто кивает, опять натягивает капюшон на голову и уходит. Дерек же остается стоять, не особенно понимая, что только что произошло, пока до него постепенно не доходит, пока он не вспоминает – Стайлз приходит сюда не шутки ради и не потому, что у него такое дурацкое хобби, шнырять по кладбищу. Нет. Стайлз здесь, потому что тоже терял. Потому что действительно понимает.

***

На следующий день Дерек опять приходит на кладбище, но чуть раньше, и не удивляется, когда в какой-то момент улавливает запах Стайлза и отголоски его голоса. Он становится неподалеку от могилы, у которой сидит Стайлз, старательно отрешаясь, чтобы не подслушать то, что он говорит, и просто наблюдает. В какой-то момент осознав, что ведет себя по-идиотски, Дерек разворачивается и уходит к могилам своих родных. Минут через десять мимо проходит Стайлз – но не уходит, как в прошлый раз, а становится рядом. Они так и не произносят друг другу ни слова, когда расходятся примерно через полчаса.

***

В шестой раз он наконец подходит к Стайлзу, сидящему у могилы матери, как только тот перестает говорить, и становится рядом. Они молчат, пока Стайлз не признает тихо. Я скучаю по ней. Комок в горле не дает Дереку сказать. Я тоже скучаю по ним.

***

В десятый раз Дерек подъезжает к дому Стилински заранее, игнорируя удивленную гримасу Стайлза, когда открывает ему дверцу камаро и движением головы приглашает внутрь. Стайлз несколько секунд переводит взгляд с Дерека на машину, с машины на Дерека, но в конце концов садится. После их привычного молчания на кладбище – когда именно это стало привычным? – Дерек все так же молча везет их в ближайшую забегаловку, где расплачивается за обоих, игнорируя возмущенные, и, кажется, даже оскорбленные вопли Стайлза о том, что он сам в состоянии за себя заплатить. Дерек с удивлением ловит себя на том, что эти вопли не раздражают. И что дышать почему-то стало легче. До этого он и не осознавал, насколько сложно было все эти годы делать каждый вдох. Улыбку он топит в глотке черного «как твоя душа, Дерек, серьезно, даже без сахара?» кофе.

***

Так продолжается месяц.

***

Второй.

***

Третий.

***

Оказывается, чтобы по-настоящему узнать Стайлза, с ним нужно не говорить – с ним нужно молчать. И чем дольше они молчат – тем сильнее Дерек понимает, что до этого ни черта о нем не знал. Что Стайлз, может быть, и много треплется – но очень умело маскирует этим то, что совсем мало говорит о себе. Что Стайлзу на самом деле сложно делиться личным, важным, глубоко похороненным – даже с самыми близкими, вроде отца или лучшего друга. Особенно с ними. Что у Стайлза внутри – много надрыва, много шрамов, так до конца и не зарубцевавшихся и все еще временами кровоточащих. Что Стайлз – это боязнь впускать в свой мир других и почти параноидальный страх терять. Что глаза у Стайлза, оказывается, бесконечно грустные, взгляд не по годам, болезненно взрослый. Просто Дерек до этого никогда по-настоящему не смотрел. Что, может быть, внешне они совсем разные. Зато внутренне похожи куда сильнее, чем Дерек мог бы себе представить.

***

Больше, чем о Стайлзе, из их не-разговоров Дерек узнает только о себе.

***

Это продолжается до тех пор, пока в один из дней, уже привычно подъехав к дому Стилински, Дерек не обнаруживает непривычно бледного, хлюпающего носом Стайлза, который едва стоит на ногах и тянет губы в слабой, извиняющейся улыбке. В то время как он продолжает бормотать что-то о том, что не сможет поехать, уж прости, волчара, но тебе так даже лучше, а? надоело уже терпеть старину Стайлза? – Дерек молча отодвигает его плечом с дороги, идет на кухню, заваривает чай с лимоном и медом. Ему такой в детстве заваривала мама в тех редких случаях, когда он, оборотень, все-таки умудрялся заболеть. Дерек не думал, что когда-нибудь сделает его для кого-то другого. И сейчас тоже предпочитает не задумываться ни о том, почему, собственно, делает, ни о том, для кого. Он просто сует кружку с чаем Стайлзу в руки, прикасается ладонью к его лбу и вытягивает боль. Стайлз, мутный взгляд которого слегка проясняется, а сам он выпрямляется и усаживается увереннее – ошарашенно хлопает глазищами, потом рассеянно облизывает пересохшие губы и когда понимает, что Дерек не собирается никуда уходить, смущенно спрашивает, не хочет ли тот глянуть что-нибудь по нетфликс. Дерек кивает, они минут пятнадцать спорят, что именно будут смотреть, и Дерек со странным облегчением понимает, что у Стайлза есть силы на этот спор. Так, лениво переругиваясь, они проводят следующие несколько часов перед ноутбуком. Дереку уже давно не было настолько спокойно.

***

Главное, что Дерек узнает благодаря Стайлзу – оказывается, одиночество переносить легче, если делить его на двоих. Оказывается, тогда оно постепенно перестает быть одиночеством. Основной вопрос в том, чтобы найти для этого правильного и нужного человека.

***

Дереку кажется, что он нашел.

***

Когда они в следующий раз идут вместе на кладбище – Дерека прорывает. Он рассказывает о семье. О матери и отце, обо всех своих братьях и сестрах, о Питере – том Питере, каким он был до того, как стал сумасшедшим ублюдком. Рассказывает о Лоре, о годах в Нью-Йорке, о том, сколько вечеров они провели в неуютном, тяжелом молчании, пока над ними нависали призраки тех, кто ушел. Дерек понимает – со Стайлзом молчание совсем другое. Уютное. Мирное. Дарящее покой. Со Стайлзом говорю-со-скоростью-пулеметной-очереди Стилински. Черт возьми. – Для никогда не затыкающегося засранца ты очень неплохо умеешь слушать, – говорит Дерек как можно равнодушнее, пытаясь игнорировать тепло, которое разливается в груди, стоит скосить взгляд на чуть курносый профиль, на вихрь спутанных волос, на поблескивающие грустью и тишиной карие глаза. Стайлз хмыкает, перехватывая бутылку с водой в своей руке поудобнее, и криво ухмыляется. – Может, я делаю это с расчетом на то, что когда-нибудь потребую с тебя плату, волчара. Сяду у тебя под ухом и буду болтать без умолку часами, пока не отрублюсь, а на любую твою попытку заткнуть или запугать своими волчьими штучками, буду давить на совесть и вспоминать, сколько когда-то молчал. И хоть это сказано в шутку, оно должно напугать – Дерек знает, Стайлз может. Уж Стайлз-то точно может. Но вместо этого думает о том, что совсем не против слушать часами, днями, неделями, если Стайлзу это нужно. Совсем не против. Дерек вдруг понимает, как чертовски влип – и против этого он тоже ничего не имеет.