Подарок

Через окна маленькой сельской больницы проходил мягкий свет, касаясь всего, до чего мог дотянуться его тонкий лучик. Медсёстры, уставшие после ночной смены, сидели в своих кабинетах, пребывая в сладкой дрёме. Коридор был пуст, как пристань после бури. Ни одной живой души. Даже вечно суетящейся уборщицы не было видно нигде, словно она пропала. Только одинокое ведёрко с водой и старая, повидавшая многое тряпка находились в чистом светлом коридоре. За окном пели птицы, заливаясь в своей сложной песне, в которой переплетались нотки грусти, отчаяния и боли. Эта музыка проникала в каждое живое существо, находящееся по близости: в деревья, раскинувшие свои тяжёлые ветви, в старый засушенный барбарис, в каждого пациента, отдыхающего в своей палате. И только там, в конце коридора, в маленькой палате №5 было что-то не так. Было что-то мистическое. В этой палате было так же светло, как и в остальных палатах. В ней так же стояли сухостои в вазе на одной из прикроватных тумбочек. Вид из окна, в точности как и в других палатах, выходил на засохший барбарис. И два пациента, казалось бы, совершенно таких же, как и во всей больнице. Но нет… Кто бы знал, какая удивительная случайность произошла в этой палате. На скрипучей больничной койке, в тени от дерева, загораживающего вид на крыльцо больницы, лежал мертвенно бледный человек. Кончики пальцев его были синеватые, глаза были прикрыты, но судорожно дёргались во сне, словно это какое-то наваждение, кошмар или же простая мигрень. Волосы облепили молодое лицо человека. Они тиной прилипли ко лбу, забрались на виски, спускаясь за уши, стекли сзади по шее, на которой красовался фиолетовый обруч, и заползли за шиворот. Уродливое ожерелье оплетало шею молодого человека. Оно было словно соткано из тысячи аметистов, которые почему-то не сверкали, а наоборот, пугали своей глубиной. На соседней койке лежал взрослый мужчина, с ног до головы перебинтованный и обмотанный разными тряпками, платками, тесёмками, словно он был новогодней ёлкой. Рука его левая была зафиксирована жёсткой шиной, которая сковывала любые движения. На лице красовалась яркая гематома, растекающаяся от лопнувшей брови до скулы. Голени были туго забинтованы чистым бинтом, накрыты платками, шалями, а ступни скрывались под носками и горой тех же тряпочек. В воздухе витала тревога, но при этом какое-то чужеродное для больных умиротворение. В палату зашла медсестра, отдохнувшая и набравшаяся сил. Она медленно вкатила в помещение гремящую тележку на четырёх шатающихся ножках, которые грозились отвалиться в любой момент. Несмотря на это, она уверенно подвезла её в проход между койками и начала суетливо доставать тарелки с нижней полочки тележки, которая мужественно переносила всю тяжесть кастрюли с кашей, раскладывать ложки, пару раз уронив их, она засунула приборы в карман и пошла за новыми. Между тем перебинтованный мужчина очнулся. Он координально не понимал, что с ним произошло. Голову пронзила страшная боль, но он смог лишь скривиться от неё и запаха медикаментов и каши. В глаза вдруг ударил луч света из окна, который стремился что-то показать, словно пытался обратить внимание, ускользающее от глыбы, на важные детали, которые он сразу не заметил. Разлепив тяжёлые веки, в первые секунды сложно было сфокусироваться хоть на чём-то. Первое, что увидел мужчина — маленькое худенькое тельце, лежащее на соседней койке. Воображение сразу подкинуло образ знакомого, до боли знакомого поэта. Боль снова прошила виски, от чего очнувшийся зажмурился, но в ту же секунду распахнул глаза так, что явственно перед собой увидел Есенина, лежащего на койке. Сердцебиение тут же ускорилось. Ощущалось, что он уже пробежал километров пять. Ритм был неровный, и даже дыхание зашлось. Увиденное заставило сердце сжаться сильнее, пропуская тяжкую муку словно электрическими импульсами. — Где же ты бродил, балалаечник? — пробурчал под нос мужчина, обхватывая голову здоровой рукой и пытаясь привстать. И кажется, что сама судьба была сегодня на их стороне. Мужчина, поднимавшийся с койки, уронил миски со злосчастной кашей, которая как некстати оказалась под рукой. Раздался звон посуды и неприятный звук каши, падающей на кафель. Ни прошло и секунды, как маленькая, но проворная медсестра вбежала в палату. — Вы не ушиблись? А как же так? Воно что, каша не люба вам, товарищ писатель? По что же можно так тепереча? — деревенский говор всё причитал и причитал, но мужчина почему-то улыбался, осознавая, что он всё же нашёл его. На сердце разливалось счастье, смешиваемое с ликованием и затуманивающей эйфорией. А медсестра всё бубнила и бубнила, пока вовсе не вышла из палаты, не дожидаясь ответа от странного пациента, который сидел и, как ни странно, улыбался. Он перевёл взгляд с облупленной стены на всё ещё непривычно безмолвного имажиниста. Впервые за долгое время он мог разглядеть его, не опасаясь косых взглядов или упрёков, слепых высказываний пастушка и его же оскорблений. «Красивый нос. Пухлые губы. Кудри, словно овечьи. И длинные пушистые ресницы. Чего же здесь необычного?» — размышлял он, не переставая наблюдать и улыбаться, всё так же глупо и непривычно для него. И вновь луч света озарил комнату, и вновь мужчина, как и в первый раз, зажмурился, чтобы открыть глаза от фразы, сказанной таким знакомым голосом… — Владимир, это вы? Или я всё-таки мёртв, или, может быть, это куражный сон, который снится мне ночами каждый раз, когда вы так холодны со мной? — голос Есенина был хрипкий и надломленный, он почти сипел. — Давайте хоть в этот раз побудем в тишине. Слова здесь будут лишними. Мы оба это знаем, — Владимир полностью повернулся в сторону, чтобы наконец увидеть два огромных голубых омута, которые заключили в себе, казалось бы, всё небо. Они манили его, а он словно зачарованный смотрел, не отрывая свой взгляд ни на секунду. Есенин в свою очередь молчаливо согласился и также повернулся к футуристу лицом, чтобы видеть две тёмные бездны, которые затягивали его с новой силой каждый раз, когда он в них смотрел. За окном щебетали птицы, а их сладкая песня откликалась в двух сердцах, искалеченных временем, испытаниями и болью, которую они причинили друг другу и самим себе. Но что-то не давало ощутить ту свободу, которая пылала в них ранее. А между тем тучи сгущались и шли с севера прямо к ним. Но пока светит солнце, они об этом не помнят, и жизнь кажется немного светлее, чем раньше. Словно в их сердцах расцвела весна, как цветы на старом всеми забытом подоконнике.