Подарок

Поезд медленно отошёл со станции, название которой Владимир услышал впервые. За окном тут же начали мелькать, сменяя друг друга, разные картинки, словно в кинематографе, один кадр сменялся другим, заполняя одинокую пустоту в душе «бесчувственной глыбы», как бы сказал Есенин. Мелкое потряхивание говорило о том, что поезд набирает ход с каждой секундой, так же быстро, как и ритм сердца мужчины. В купе было тихо. Ни одной живой души, кроме Владимира, которого Бог знает как сюда занесло. Он сам до сих пор не верил в происходящее. Но между тем пейзаж стремительно бежал, в итоге расплываясь разноцветным морем. Он не понимал, что здесь делает. Его словно что-то толкнуло к этому вокзалу, поезду, вагону, к этому до ужаса нелепому имажинисту, который не появлялся уже слишком долго, чтобы это было шуткой. За долгое знакомство, если его можно так назвать, Маяковский понял, что тот просто не умеет шутить. Все его нелепые придирки, поводы уколоть Владимира посильнее — всего лишь дикое необузданное желание обратить на себя хоть толику внимания, которого ему недоставало. Желание заполонить даже воздух, вдыхаемый футуристом, было слишком велико, чтобы это можно было назвать просто заинтересованностью. Это была чистой воды одержимость, накрывающая с головой, заполняющая лёгкие так, что при кашле наворачивались слёзы от духоты, от этого душащего чувства собственности, принадлежности. Таким был Есенин по представлению Владимира. Футурист зашёл в светлое купе, в котором было могильно тихо. Даже ветер из еле открытой форточки проникал через плотный костюм Владимира и морозил так, что добирался до самых костей, проводя импульс, который бросал в дрожь всё тело и без того остывшее без душевного тепла. Сев на маленькое жёсткое сидение, которое тут же прогнулось и скрипнуло под весом мужчины, Владимир достал сигарету и закурил, открыв форточку сильнее, чтобы дышать стало легче. Но это, к сожалению, уже не помогало. Кожу покалывало всё сильнее. То ли от холода, пронизывающего до костей, то ли от боли, наполнявшей душу всё сильнее с каждой секундой, то ли от осознания, что Маяковский ждёт от этой поездки. Он и сам не понимал, что ему сейчас нужно. Решение, как и билеты на поезд, появилось спонтанно. Между тем клубы едкого дыма разносились по купе, въедаясь в пальто футуриста, обивку сидений, пальцы, воздух, душу, отравленную этим несносным имажинистом. По мозгу набатом билось единственное — осознание. — Блять, — выругался футурист, опрокидывая пепел на носок начищенных ботинок. В последнее время ругался он чересчур часто, не замечая порой даже надобности этих ругательств. Ругался затем, чтобы просто облегчить душу, чтобы хоть как-то быть ближе к обычной жизни, из которой его выдернуло за последние месяцы. Он представлял, что всё в порядке, что никогда и не было этого балалаечника, что он никогда не приходил к нему домой, что он не плакал по нему, что он просто исчез для того, чтобы всего на всего позлить Владимира. Но предательское сердце не могло обманывать, наверное… Маяковский сомневался во всём, что касалось Есенина. С Лилей всё было как-то проще, но в то же время сложно. Он не мог вкрадчиво объяснить их отношения. Она мучила его, поощряя своим вниманием. Она целовала его, одаривая безразличным взглядом. Была ли это любовь? Навряд ли… Но этот деревенщина… Есенин — человек, который сам цеплялся за Владимира. Он не просил ничего взамен, не рвал футуриста на части, не ставил его ниже себя. В голове всплыли два ярко-голубых глаза, обладатель которых терзал душу мужчины уже слишком долго, чтобы это было шуткой. Есенин — плохой шутник… Но на чувствах он играл искусно, словно на скрипке, сам не замечая своей игры, которой увлекал свою жертву в сети, словно русалки в детских сказках, утаскивающие рыбаков на самое дно, очаровывая своей красотой и песнями, проникающими в сердце со скоростью электромагнитной волны, распространяясь внутри, согревая всё сильнее, убивая окончательно. Владимир не мог поверить в то, что, казалось бы, такой дурной человек, как «Серёжа», мог его очаровать. Да, именно очаровать! Даже Лиля не производила такого эффекта, как простой есенинский детский задор в глазах. В этого человека влюблялись многие, но ещё ни один человек не задерживался в сердце поэта. Маяковский боялся. Казалось, он осознал, что он следующий. Следующий в этом длинном списке, в этой очереди, в которую выстроились люди, чтобы разгадать тайну есенинского сердца. Поезд подходил к станции. Она была такой же неприметной, как и все, которые встречались на пути. Люди лениво забирались по скрипучим ступеням, придерживая свои тяжёлые сумки, картонки, чемоданы. Они были навьючены с ног до головы. И вот на небольшой платформе мелькнула светлая голова. Маяковский вздрогнул, по коже пробежал табун мурашек, по спине пробежался холодок, но сердце потеплело, словно наступила весна. Вскочив на ноги, позабыв про вещи, Владимир выбежал из купе и сломя голову помчался к выходу. Вылетев из вагона, он стал оглядываться в поисках знакомой шевелюры. Рыжие, шатены, каштановые, русые, брюнеты… Были все… Но золотой головы всё не было. Выкурив очередную едкую сигарету, дым которой уже давно въелся в кожу, Маяковский решил пойти обратно, пока вновь не увидел светлую макушку. На этот раз он точно не упустит своего. Подбежав со спины к маленькому щуплому парню, он схватил его за плечо и развернул его к себе лицом. На удивление футуриста, это оказалась милая девушка с удивлённо округлившимися глазами. В руках она держала аккуратненькую сумочку, а край кружевной рубахи теребила дрожащими пальцами. Она пару раз хлопнула своими зелёными глазами и, открыв рот, хотела что-то сказать, но тут просигналил поезд, извещая о своём отбытии. — Извините, барышня. Виноват, обознался… — пробасил футурист, нервно стряхивая пепел с носка начищенного ботинка и разочарованно опуская глаза в пол. Вся горечь этой ужасной ошибки разлилась по нему тугим давящим раствором. Словно кислота, это чувство прожигало вены. Было обидно, было стыдно и неловко. — Очень приятно, Вера, — обронила девушка, краснея. Она поняла, что мужчина не интересовался, кто она, а всего на всего перепутал с кем-то другим. Вера занервничала ещё сильнее, краснея ещё гуще и теребя край кружевной рубашки ещё активнее. — Владимир, — протянул руку девушке футурист. Та робко пожала её и тепло улыбнулась. — Простите, я крайне опаздываю. Прошу прощения, — бросил Маяковский и побежал за тронувшимся от платформы поездом, который никак не хотел, чтобы мужчина успел на него. Вскочив на ступени, он взглянул на станцию, где вдалеке стояла хрупкая девушка Вера, переступая с ноги на ногу, словно танцуя, и махала платочком поезду, только почему-то чёрным. На душе у Владимира стало гадко, как бывает перед бедой. Сердце всё тяжелее и туже пропускало кровь, голова начала кружиться, а перед глазами заплясали тёмные пятна. Зайдя обратно в вагон, ему почудилось, что всё это было наваждением. Что не было никакого поезда, не было Веры и, самое главное, не было никакого Есенина с его вечным пронзительным холодным взглядом, который переворачивал мир футуриста с ног на голову. Между тем поезд набирал ход. Разгоняясь всё сильнее, он проносился по мосту, трясущемуся даже от ветра. За окном всё так же мелькали незатейливые пейзажи, которые вызывали ровным счётом ничего, в отличие от девушки, которая прощалась с Владимиром. Что-то было в ней нечистого, словно она что-то предрекала, словно она чувствует, что случится какое-то несчастье, а возможно и того хуже, чем обычная неудача. Футурист встал в проёме купе, не решаясь пройти дальше. Но тут что-то произошло. Вагоны задрожали, как при землетрясении, ваза, стоявшая до этого на маленьком столике, разбилась в дребезги об пол, который начал уходить из-под ног Владимира. Всё начало приобретать интересный ход. Послышался ужасный скрежет и лязг рельсов, уходящих из-под колёс поезда, который стремительно летел в реку. Ничего не понимая, Владимир успел про себя подумать, что всё, это конец. Конец его карьере, жизни, но самое главное, что Есенин так и не узнает про чувства «бессердечной глыбы». С этими мыслями вагоны медленно погружались под воду, которая заглатывала их словно кракен корабли в море. Сам же Маяковский видел перед глазами два голубых огонька, которые тускнели с каждой секундой, пока не исчезли вовсе. Поколебленная речная гладь восстановилась. Волны разгладились. Птицы затихли, как и дыхание пассажиров. И где-то там, в соседней деревне, куда так и не доехал поэт, плакала соседка, обнаружившая начавшее холодеть тело. Солнце заходило за горизонт, уступая свои права ночи. Стало холодеть. Наступила гробовая тишина.