Human

На прикроватной тумбочке, которая абсолютно точно использовалась не по назначению, мягко шелестел проигрыватель. Пластинка плавно крутилась и подрагивала, гипнотизируя еще не до конца проснувшегося Роджера. Он ставил ее каждое утро любого совместного выходного, которых становилось все меньше. Но они не отчаивались. Лишь использовали каждый выходной по максимуму. Сегодня их максимумом было проснуться в час дня, поставить чудом еще не заедавшую пластинку, и рухнуть обратно в объятия мягкой кровати. Эдит Пиаф мурчала из приглушенных колонок, рассказывая о жизни в розовом цвете рядом с ее возлюбленным, и Роджер, наверное, даже понимал ее. Нет, французский он пока решительно не понимал. Но его жизнь тоже окрашивалась в различные оттенки каждый день, с тех пор как он начал просыпаться в любящих руках. Родж мог поклясться, что из открытого окна доносится едва уловимый аромат выпечки и иноземных цветов. Он был уверен, что стоит вытащить себя из тепла кровати, на носочках пройтись по чуть более грязному, чем хотелось бы, полу, подойти к окну, и отдернуть легкую, белую занавеску, плавно колышущуюся на добром весеннем ветерке, ему откроется вид на Эйфелеву башню, Елисейские поля, или какие там еще красоты есть во Франции. Но стойкий запах дождя витал по светлой комнате, приземляя, напоминая, где они застряли на этом этапе жизни. Грязный, мокрый, недружелюбный Лондон. Роджер продолжил гипнотизировать пластинку, старательно отбрасывая мысли о пока недосягаемом теплом и идеальном. Слишком много хочешь — мало получишь. Прописная истина, вбитая в его голову с детства. Он же считал иначе. Слишком много хочешь — порви задницу, но заполучи все. Поэтому банка с аккуратной подписью «На Париж» стремительно пополнялась разного достоинства монетами, а иногда и бумажками. Не его идея, конечно. Ему бы такое в его светлую голову не пришло. Он так аккуратно подписать бумажку, тщательно приклеенную к огромной банке, не смог бы. А инициатор идеи, тем временем, перевернулся на спину, пробормотал что-то нечленораздельное, и спрятал лицо в сгибе локтя. — Эээй, ты что там про Эдит сказал? — Роджер, продолжая лежать на животе, отвернулся от пластинки, чтобы кинуть злой взгляд на агрессора. Но ни о какой злости во взгляде и речи идти не могло, когда агрессор выглядит так. Брайан, его Брайан, со всеми его спутанными, не поддающимися ни одному дорогому бальзаму, кудрями, с его напускным недовольным видом, в мятой футболке Роджера, которая была ему как раз только потому, что у Роджа была склонность к покупке вещей на размер-два больше. Весь этот Брайан принадлежал ему. В сердце снова запел Париж. Роджер спрятал улыбку в подушке. Он все это не заслужил. Весь этот свет, он словно крал его. Но он наслаждался каждой секундой, проведенной с награбленным. — Мы сделаем героическую попытку встать, или доставка пиццы сегодня наш лучший друг? — Брайан действительно предпринял попытку привстать, но его хватило только на то, чтобы привстать на локтях и рухнуть обратно, лишь перевернувшись на другой бок, чтобы видеть Роджера. Светлые волосы разметались по голым, не прикрытым одеялом, плечам. Он подслеповато щурился, разглядывая чуть размытые черты любимого лица. Очков в этом доме не присутствовало категорически, лишь одноразовые линзы, разбросанные по всем плоским поверхностям их скромного жилища. Самое большое скопление пустых высохших контейнеров было у ноутбука и на тумбочке вокруг проигрывателя, выдавая самые любимые места их хозяина. Роджер сладко потянулся, закидывая руки на стену, упираясь в нее ладонями. Одеяло соскользнуло с его спины окончательно. Брайан кинул взгляд на открытое окно, и как истинный джентльмен, натянул на него одеяло обратно, укрыв с головой. Из-под покрова донеслось недовольное бурчание, но оно быстро стихло. Там было тепло. Недолго думая, Брай нырнул к нему. -О, гости пожаловали. Не располагайтесь поудобнее, вам тут не рады, — Роджер показал язык, и свернулся калачиком, не отрывая взгляда от Брайана. Не хотелось отрываться. Совершенно. — Ты чего такой ворчливый сегодня? — Брай прилег рядом, вглядываясь в заспанное лицо Роджа. Тот никогда не отличался утренней добротой и заботой, но час дня и утром-то назвать тяжело. Сегодня Роджер явно проснулся с очередной тяжелой тучей над головой, такой же, какие сейчас снова сгущаются за окном. — Я просто очень задолбался, Брай, — под одеялом становилось душно и жарко, но Роджеру не хотелось покидать это детское убежище. За его пределами то, чего он боялся, чего он не хотел. А в убежище то, за что он готов был убить. — Я понимаю. Но мы же справляемся, да? И денег уже много отложили. Я вчера считал. Правда много, уже хватает на билеты и на первые пару месяцев съема квартиры. Не самой сахарной, конечно, но не это же главное, да? — Брайан заложил особо непослушные пряди волос Роджера ему за ухо, едва ощутимо касаясь его лица. Их согнутые колени соприкасались. — И ты серьезно поедешь со мной? Бросишь работу, коллектив, студентов, которые в тебе души не чают? Брай, они ведь без тебя астрономию завалят, — Роджер неопределенно махнул рукой в ту сторону, где, по его расчетам, стоял старенький, но верный телескоп Брайана. Потрепанный чехол к нему уже был выужен из глубин шкафа, почищен, и лежал рядом, готовый к переезду в любой момент. — Я нашел хорошую замену, поверь. Проверенный преподаватель. Хороший друг. Инструкции уже пишу. — Ага, как будто тебя можно заменить, — буркнул Родж, и отвел взгляд, уставившись теперь куда-то в подушку Брайана. — У тебя сейчас не лицо, а словарное определение слова «сомнение». Я переживаю, вообще-то. Роджер вздохнул, все еще не решаясь поднять взгляд. Брайан указательным пальцем провел по его щеке, но, будто подумав, что это лишнее, убрал руку, подложив обе ладони под щеку. Волнения Роджера всегда передавались Браю, хотел того первый, или нет. Он чувствовал, из-за чего эти волнения, но услышать правду от их источника хотелось больше, чем опять тыкать пальцем в небо (и каждый раз угадывать). — Скажи, а? Легче же станет. Мы, вроде бы, практиковались говорить ртом, а не узнавать мысли друг друга легилименцией. — Чем-чем? — Из Гарри Поттера. — Ох, господи. Взрослый человек вроде, профессор…- Роджер перевернулся на спину, утыкаясь взглядом в потолок из одеяла. Убежище начало бесить. Раздраженно вскинув ноги, он спихнул с себя одеяло. Свежий воздух резко ударил по разгоряченному лицу, вызывая блаженство, но лишь на секунду. Реальность вернулась во всей ее красе. Вслед за Роджером из одеяльного тыла вылез и лохматый донельзя Брайан, садясь на кровати. Его ноги были слишком длинными для этой дешевой кровати, купленной впопыхах и с обещаниями, что это «всего лишь на первое время». Первое время продолжалось уже два года. Ноги Брайана, почему-то, короче за это время не стали. Неловко скрестив эти бесполезные палки, Брайан потер лицо руками, стирая остатки затянувшегося сна. Упершись локтями в колени, он положил подбородок на ладони, и, скосив глаза, наблюдал за Роджером. Эдит Пиаф продолжала мурлыкать, но воздух от этого не наполнялся запахом круассанов и приветливым звоном винных бокалов. Роджер потянулся к проигрывателю, и снял иголку с пластинки. Резкая тишина сразу начала давить на уши. — Может, ну ее, эту Францию? Глупости же какие-то. Лучше новый телескоп тебе купим. Я погуглил, насколько мне мозг позволил, и вроде нашел парочку вариантов, которые мы можем себе позволить. И пользы больше, — Роджер выстреливал словами, словно заранее отрепетировав речь. Он все еще не решался посмотреть на Брайана, боясь встретить в глазах раздражение и злость, которые он заслужил. За последние полгода он поменял мнение уже трижды. В первый раз он сорвался, и часть накопленных денег спустил на гитару, о которой тихо мечтал Брайан. Спрашивать, откуда он узнал, Брай даже не видел смысла. В конце концов, музыкальный магазин рядом с ними только один, и у них всего два сменяющихся продавца, и оба они знали что вот этот кудрявый господин стабильно раз в неделю заходил поиграть на красной электронной красавице. А еще у Брайана была губительная привычка выкладывать в инстаграм все, что он любил. Поэтому, между сотней фотографий Роджера в различных локациях, туда иногда прокрадывалась и эта гитара. Сложить дважды два Родж все еще был способен, иногда, в особых случаях. Внезапно появившейся в углу комнате гитаре, стоящей дороже, чем месячная аренда этой обшарпанной квартиры, Брайан не удивился. Но это не помешало ему отругать Роджера, который, впрочем, слишком светился, чтобы всерьез воспринять попытки Брайана быть серьезным и строгим в их паре. Попытки, потому что буквально через минуту Брайан вздохнул, взял в руки столь желанную гитару, любовно осмотрел каждую деталь, мягко касаясь струн пальцами, словно это была самая большая драгоценность в его жизни. Ну, почти так и было. Главная драгоценность довольно скалилась, стоя в дверном проеме со скрещенными руками. Тогда они решили, что больше такого транжирства не повторится. Но гитара стала негласным членом их маленькой семьи. Наверное поэтому, Брайан не придумал сейчас ничего лучше, чем обратиться к самому спокойному обитателю квартиры. Он сполз с кровати, поджал пальцы ног из-за холодного пола, и взял в руки гитару, верно ждавшую его в ближайшем к кровати углу, как и проигрыватель Роджа, еще один их верный друг и приятель. Вернувшись в постель с гитарой, он прислонился спиной к сутулой спине Роджера, который за это время не сдвинулся со своего места, продолжая смотреть куда-то в пол. От него по прежнему исходило сонное тепло, хоть мысли и омрачались беспочвенными страхами. Брайан чувствовал этот мрак, он проникал в него, оставляя осадок на душе, так давно оттаявшей благодаря яркому, горячему как костер, Роджеру. Словам об этом Родж редко верил. Да и Брай их редко говорил. Приходилось использовать другой язык, более доступный для двух весьма закрытых людей. Брайан начал подбирать знакомую мелодию, поначалу путаясь в ладах и струнах, но довольно быстро подхватив волну. Вкладывая все, что он не мог сказать, но чувствовал каждой клеточкой своего тела, он тихо запел на корявом, но старательном французском. Не мадам Пиаф, конечно, но мсье Мэй тоже кое-что умел. Музыка была продолжением его самого, была изнанкой его души, была способом досказать недосказанное. Роджер любил эту музыку больше всего на свете. Больше сладостных, но пустых речей, от которых уже завяли уши. Больше красивых, но на одну ночь партнеров и партнерш, время которых давно прошло. Больше себя. Он прикрыл глаза, впитывая чужую душу. Спина выпрямилась в попытке коснуться как можно больше длинного, неуклюжего тела Брайана. Он запел на октаву выше. Песня, выжженная на подкорке, не требующая знания целого языка. Какая-никакая, но подготовка к переезду. Он частенько представлял, как заходит в соседний с их уютной квартиркой магазин, и, вместо просьбы на чистейшем французском, дать ему их самого свежайшего хлеба, он по привычке заводит старую песню про жизнь в розовых тонах. И продавец, низенький полноватый джентльмен, начинает ему подпевать, как в старых, горячо любимых киномюзиклах. И все вокруг цветет, яркие краски затмевают взгляд, и остается лишь тепло и музыка. И только потом Роджер отдергивал себя, напоминая, что вообще-то, у него образ крутого парня, и он не просто так тратил совершенно глупые деньги на кожанки и неоправданно дорогие брэндовые солнечные очки, жертвуя при этом парочкой обедов на работе. Гитара затихла. Два голоса, певших в унисон, затихли вместе с ней. Чувство полноценно состоявшегося и продуктивного диалога проплыло над двумя мужчинами приятной волной. Брайан развернулся лицом к Роджеру, и аккуратно коснулся руками его голой спины, беззвучно прося повернуться к нему. Тот раздумывал лишь долю секунды. Родж повернулся к нему лицом, и, поджав под себя ноги, снова тяжело вздохнул, пытаясь выпустить вместе с этим вздохом всю свою глупость. — Ты поедешь. И я поеду. Мы поедем, вместе, как всегда и планировали. Ничего не изменилось. Я… — Брайан запнулся. Это простое, глупое слово, все еще давалось ему слишком тяжело. — Я знаю. Я тебя тоже. Не муча- — Я тебя люблю, — Брайан не дал Роджеру найти ему очередное оправдание, прерывая того на полуслове куда более важными словами. — Я тоже тебя люблю, — Роджер облегченно засмеялся, — ну вот, видишь, сказали, языки не отвалились. — Просто мне кажется это прописной истиной, которую и озвучивать глупо, — Брайан нацепил на себя свою обычную профессорскую строгость, картинно поправляя несуществующие очки на переносице, отчаянно пытаясь сгладить серьезность ситуации. Это действительно не нуждалось в озвучивании, но ведь приятно. Тепло разлилось в груди Роджера от того, насколько приятно. В порыве глупой нежности, он схватил лицо Брая обеими ладонями, и поцеловал, надеясь, что озвучивать словами больше ничего не придется. Родж повалил их обратно на кровать, пока Брайан бился в отчаянной попытке спасти гитару от их тяжелых телес, и уложить ее хотя бы на пол. Между поцелуями он ворчал о том, что теперь на ее поверхности будут царапины, но Родж не слушал, лишь продолжая счастливо, как дурак, осыпать поцелуями любимое утонченное лицо. Не то чтобы Брайан особо возражал. — Париж, бойся, тебе капец! — прокричал Роджер, наконец выпуская из мертвой хватки раскрасневшегося и улыбающегося Брайана. — Мы же туда жить едем, а не громить его, дурак. Роджер заливисто засмеялся, и лег головой на живот Брайана. Найдя его руку, он переплел его длинные пальцы со своими. Бездумно, без единой мысли в голове, блаженно улыбаясь, он смотрел на их сплетенные руки, и видел их в розовом цвете. Даже потресканная краска на стенах казалась более красивой в этом цвете. Ему снова почудился теплый, весенний ветер, который доносил запах выпечки и цветов в их раскрытое настежь окно. Он был уверен, что Брайан тоже это чувствует, и тоже видит этот неземной свет. В конце концов, именно он этот свет и излучал.