Human

Роджер не отрываясь смотрел на Брайана и ему хотелось разорвать его на части. Вместо этого он опрокинул в себя ещё один шот. Роджер внимательно наблюдал за тем, как Брайан смеялся с общими друзьями и ему хотелось размазать лица каждого из этих жалких прилипал по барной стойке. Вместо этого он опрокинул в себя ещё один шот. Роджер исподлобья пялился на девушку, на крыльях смущения и восторга подлетевшую к Брайану со своим номером на салфетке, и ему хотелось выволочь эту девицу за волосы из бара. Вместо этого он опрокинул в себя ещё один шот. Все, из чего состоял Брайан Мэй бесило Роджера до трясущихся рук, до надрывистых отчаянных ударов не в такт по барабанам, до срывающих голос криков в гримерной. Идеальный, утонченный, космический Брайан Мэй. Пальцы, из раза в раз выдающие безукоризненные аккорды. Мозг, который хранил в себе сотни гениальных строчек, которые Брайан умело сплетал в стихи, достойные Пулитцеровской премии. Все это хотелось сжечь, размазать, закопать, залить литрами спирта различного качества. Роджер не привык влюбляться. Просто не знает, как это делают нормальные люди. Поэтому когда Брайан начал вызывать в нем безымянное чувство одной лишь улыбкой, обнажающей слишком острые для обычного человека клыки, Роджер подумал, что это чувство зовётся раздражением. Раздражением за идеальность. Роджер выпивал бутылку вина за 10 минут в голых стенах своей, но будто бы чужой квартиры. Осознав, что так беситься от того, что чьи-то кудри слишком красиво спадают на плечи и подсвечиваются сиреневыми софитами невозможно, Роджер снова обратился к бутылкам, бессмысленно ища на их дне ответы. Предположим, он влюбился в Брайана Мэя. В нескладного богомола с дурацкой причёской. В недоученого с целым кладом никому не нужных знаний в кудрявой голове. В идиота, который составлял ему компанию каждый раз, когда его даже не звали. И что с этим делать? Невзаимность ранила, но любой намёк на взаимность ковырял внутри ржавым тупым ножом надежды. В перерывах между руганью за песню в новом альбоме и тем, чья сегодня очередь убирать бесчисленные бутылки и пепельницы из студии, Брайан был нежен. Слишком нежен для того, чтобы не ненавидеть его все больше с каждой секундой. Разговоры на маленьком диване ни о чем, бутылка вина на двоих, одолженные пиджаки и украшения, идеально смотревшиеся на тонкой фигуре Брайана. Он был произведением искусства, которое ожило и сошло со своего постамента. Бессмысленное желание раскрошишь его в пыль, сделать своим, утопить в грехе. Роджер уже давно утонул сам. Сердце выбивало яростную чечетку оказавшись с ним наедине. Почему этот придурок слышал его игру на ударных и безукоризненно подстраивался под неё своей слепленной из палок гитарой, но не слышал сердце, которое выбивало ритм быстрее, чем руки Роджера когда-либо смогут? Наедине Роджер пил ещё больше, хмельно смеясь и отмахиваясь от доставучей, такой невыносимо раздражающей заботливой руки, отбирающей очередную стопку. Брайану не понять, никогда не понять. Не понять каково это, быть отбросом общества, и влюбиться в звезду в далеком космическом пространстве. Пьяные. Они оба слишком пьяные. Роджер потерял контроль, случайно разорвал все узелки, крепко держащие его в узде. Поцелуй, отчаянный и горький. Руки, сжимающие плечи до синяков. Мольбы остаться. Хоть раз. Хоть на одну пьяную ночь. Обещания, что никогда не причинит боль, бросит пить, если попросит, будет носить на руках и резать ему его дурацкие вегетарианские салаты. Странно, что Брайан не ведётся. Нетвердой походкой идет в коридор, накидывает по привычке чужую кожанку, и уходит, медленно закрывая за собой дверь. Как и всегда, в прокуренной комнате остаются только Роджер и бутылка. И ещё надежда. Потому что Брайан ответил на поцелуй.