Human

Брайан не выносил своё тело. Слишком тощее, нескладное, нарисованное пятилеткой в детском саду. Руки свисали как у представителей семейства человекообразных обезьян когда он шёл, потому что он никогда не знал куда их деть. Одежда с карманами была в приоритетном списке покупок. И эти ужасные палки вместо ног. О, как сильно Брайан их ненавидел. Он спотыкался об воздух, сшибал все углы, сбивал хрупкие журнальные столики и свои же родные и любимые гитары со стоек, отдавливал ноги ни в чем не повинным гостям на вечеринках, проводя потом добрые полчаса чуть ли не на коленях рассыпаясь в извинениях. Все его движения были рваными. Все его движения были неуклюжими. Все его движения были просчитаны на десять шагов вперед, но его тело, казалось, не разбиралось в математике и физике, все равно делая то, что приводило мозг в бешенство. С каждым годом Брайан проводил перед зеркалом все меньше и меньше времени. Лишь иногда ему тяжело было оторваться от отражения, потому что глаза ненароком цеплялись за каждый крохотный недостаток. Родинки на плечах и груди казались уродливыми пятнами грязи, которые хотелось долго-долго тереть мочалкой. Идиотские кудрявые волосы заставляли хвататься за ближайшие режущие предметы, но в голове всплывали старые фотографии его короткой стрижки, которая была ещё ужаснее, и он в тот же миг откладывал ножницы. Может, кудри и были странными и топорщились во все стороны, но они были его фишкой, его единственным кусочком индивидуальности в сборной солянке чужих идей и видений. Насмотревшись на скучного цвета глаза и нелепый орлиный клюв, Брайан со вздохом отворачивался от зеркала и не возвращался к этому ритуалу ещё несколько месяцев. Наверное, думал Брайан, именно поэтому его так завораживал Роджер. Он был полной противоположностью. Шустрый, яркий, очаровательно идеальный в своей нелепости. Его единственным минусом, как считал сам Роджер, был минус в зрении, который он упорно игнорировал, делая вид что щуриться - это эротично. Каждое движение ему давалось легко и естественно, словно он был рождён не для музыки, а как минимум для акробатики. Руки были идеальной длины, ноги худые, но не тощие, как у самого Брайана. Волосы мягко струились и спадали на плечи, отливая самым изысканным цветом, хотя Брайан и знал, что это самая простая дешевая краска из супермаркета. Просто Роджер был из тех людей, на которых идеально смотрелся бы и мешок картошки с прорезями для изящных рук. Просто Роджер был из тех людей, за чьими движениями смотришь завороженно, восхищённо, не веря, что он правда с этой планеты. Когда громкий и недовольный голос из другой комнаты кричал его имя, он легко вскакивал с дивана, красиво и небрежно откидывая в сторону без интереса читаемый один из журналов Брайана, отпружинивая на сильных ногах. Он делал легко все, не заставляя своё тело хоть как-то сотрудничать с ним, как это изо дня в день приходилось делать Брайану. Тонкая струнка зависти натягивалась все сильнее, но ее легко перекрывало пять туго натянутых струн сильнейшего восхищения. Вместе они исполняли чуть горькую, но приятно терпкую мелодию под названием «Что я чувствую к Роджеру Тейлору?». Мелодия не выходила из головы ни на минуту, не давала спать, подкидывая во сне изображения хрупкого и нежного Роджера, стоящего под мягко, как в замедленной съёмке, падающим снегом. Этот кадр Брайан заснял на свой внутренний фотоаппарат ещё прошлой зимой, и фотокарточка до сих пор висела среди вереницы таких фотографий, прикреплённых к верёвке прищепками. Жизнь Брайана достигла своего абсурдного пика, когда Роджер впервые поцеловал его, передавая ему вкус виски и чего-то фруктового. Тогда, на студенческой вечеринке, на которую Брайана затащили силой уговоров и бесплатного алкоголя, его прижали к самой дальней от чужих глаз стене и сказали, что его тело не даёт покоя. Брайан недоуменно захлопал глазами, и на это ему сказали, что его глаза - будь они прокляты - не давали уснуть по ночам. Тогда ему сказали, что его лицо хотелось расцеловывать до тех пор, пока не настанет конец света, и ещё чуть-чуть после этого. И тогда его поцеловали. Брайан никогда не знал куда девать руки, когда Роджер мягко, но уверенно, вёл в поцелуе. Положить их на плечи, сжать ли пальцы на тонкой талии, или не трогать его вовсе? Роджер сцеловывал эти сомнения и брал потеплевшие руки Брайана в свои, кладя их себе на бёдра. Чуть сжимая чужие пальцы, Роджер улыбался в поцелуй, тихо шепча, что, вообще-то, его можно трогать везде и он только спасибо скажет. Но Брайан по-прежнему сомневался, достоин ли он хоть одним пальцем касаться принявшего его тела, и его пальцы снова деревенели, переставая чувствовать под собой чужое тепло и ткань джинс. А руки Роджера всегда были везде. Они водили по застывшему телу Брайана, мягко проводили подушечками пальцев от шеи до слегка выпирающих рёбер, и любили каждый миллиметр. Роджер старался, правда старался размягчить Брайана, помочь его телу расслабиться, отпустить себя, отдаться моменту. Но его скованность оставляла его лишь на сцене, когда у него была возможность скрыться от мира за своим талантом. Тогда Роджер сказал Брайану представить, что кожа Роджера способна издавать звуки, и попробовать сыграть на нем что-нибудь. Брайан тряхнул головой и засмеялся, называя Роджа дураком. Но тот не сдавался. Привычно взяв в свою небольшую ладонь чужую побольше, он положил ее себе на грудь в наполовину расстёгнутой рубашке. Горячие пальцы, которые коснулись кусочка оголенной кожи, чуть дёрнулись и застыли, не смея шевелиться дальше. Роджер приблизился к лицу Брайана и едва касаясь заправил непослушные волны за ухо. — Не бойся, не укушу. Хотя... - длинной шеи коснулось горячее дыхание. Настойчивый укус и мягкие губы после. В голове не укладывалась мысль о том, что кто-то действительно хотел касаться его так. Особенно кто-то такой, как это роскошное недоразумение с огромными глазами, спрятанными сейчас под прикрытыми веками. И тогда Брайан решился. Длинные пальцы на чужой груди невесомо проскользили по гладкой коже, добираясь до ещё застёгнутых пуговиц. Где-то рядом с ухом послышался судорожный вдох. Неловкие пальцы продолжили свою работу. Расстёгивая пуговицы одну за другой Брайан все ещё сомневался, дозволено ли ему. — Быстро учишься, ботаник, - смешливо, но чуть подрагивающим голосом произнёс Роджер, и в одну секунду стало понятно, что дозволено. Первый раз Брайан сам потянулся к его губам. Первый раз пальцы Брайана сами сжали горячую кожу, цепляясь как утопающий за соломинку. Представляя, что под его руками родной и знакомый гриф гитары, он наиграл какие-то смазанные аккорды, вызывая этим ещё один резкий вдох. Все тело Роджера превратилось в натянутые до идеального предела струны, а в этом Брайан был спец. Музыка полилась из-под его пальцев, а вокалом послужили приглушённые стоны в плечо. — Знал бы я, что это так сработает, ещё раньше заста-, слова Роджера прервались его же безвольным стоном, когда искусные руки гитариста провели по слишком чувствительной спине. Роджер выгнулся в объятиях и прильнул к груди Брайана, слушая безобразно хаотичный ритм сердца. Как ударника его это оскорбляло. Как Роджера Тейлора, плавящегося в жарких руках Брайана Мэя, его сжигало это дотла. А Брайан Мэй горел лишь от стыда, но остановить себя не смог бы, даже если действительно хотел. Мелодичные хрипловатые стоны говорили ему тысячи «да», на его немой вопрос «мне правда можно тебя коснуться?», и Брайан поддавался, хоть на какое-то время выкидывая из головы мысль о том, что все это не более чем чья-то злая шутка. Злые шутки не могут так прикусывать ухо и так отчаянно хвататься за торчащие кудрявые пряди на затылке. Злые шутки не могут так выдыхать, вплетая в воздух случайный стон. Злые шутки не говорят сиплыми голосами «блять, я тебя люблю».