Картины и образы

Стук сердца. Скрип карандаша. Юнджи никогда не любила рисовать. Вздох. Куски пластика разлетаются по всему крохотному столу. Звонок в дверь. Юнджи радуется, ведь она снова пришла. Мин и сама не понимает свою радость, ведь одиночество было ей родно и приятно, но она никогда не была безразлична к её приходам, ведь тогда в доме пахнет знакомыми её духами, отчего в плохую погоду становилось тошно. — Здравствуй, — заходит она, будто квартира была её родным местом. На её голове забавная синяя шляпа, кажется, совсем неуместная к её коричневому пальто, и будто подчёркивает забавную натуру обладательницы. Юнджи осматривает её руки, когда она скидывает пальто, и замечает новое рубиново-золотистое кольцо на указательном пальце правой руки. Мин откровенно всё равно на то платье, что неприлично хорошо сидит на её талии, ведь в любом случае оно полетит на пол вместе с любимыми чулками, которые она носила редко, лишь для Юнджи порой украшая свои ноги. И всё по кругу: она томно растёгивает молнию сзади на платье, конечно же, попросив о помощи, скидывает на скрипучий пол, оставаясь в одном нижнем белье и чулках. Чаще она сама решает свой наряд на картине и не прочь побаловаться своими оголёнными бёдрами. Но сегодня не тот день. Она спокойно садится на диван, аккуратно и изящно сложив ноги, и прикрывает себя какой-то лёгкой тканью, которую Юнджи использует для драпировки; берёт бело-цветочную чашку и будто пьёт чай, замирает. Верно, Мин Юнджи никогда не любила рисовать. Более того, она рвала свои полотна на тысячу мелких лоскутков, а после, опомнившись, выкидывала. Получалось у девушки хорошо. Донельзя хорошо. Но звание «художницы» она со дня в день отрицает, как и наличие таланта, что в её понимании не есть чем-то вообще. По долгим рассуждениям она пришла к единому: никакого таланта не существует, есть только предрасположенность. Всё, что только есть, было и может быть — труд, ни более, ни менее. А свою предрасположенность к рисованию и неплохим успехам обусловила только своё мимолётное увлечение рисованием, никакую не любовь, которая была когда-то в прекрасные подростковые годы. Юнджи выдыхает чересчур свободно и спокойно. На часах девять сорок два. Юнджи поднимается со стула, затягивает ремень на талии потуже, чтобы никакие мысли не просачивались, когда не просят, — берёт себя в руки. Линия. Линия. Клячка. Линия. Линия. Клячка. Клячка. Клячка. Всё не то. Ужасно. Юнджи смотри на холст: пару линий и грязные следы от угля, что остался также на кончиках пальцах, будто закупоривая все выходы для ясности ума. Ужасно. Юнджи кажется, это конец света: ещё такого с ней не случалось, чтобы что-то не выходило. Она смотрит на женщину, будто спрашивая её, можно ли взять минутный перерыв. Её взгляд красноречив. Он забирается в душу, прыгая с трамплина ушка чашки, приземляется на дно сердца, становится тромбом и не даёт ему биться. Странно. Юнджи, кажется сегодня нездоровится. Да, сегодня плохая погода. Да, именно погода несёт ответственность. Юнджи выходит на балкон. Город издевается: блестит ярче обычного под подошвой домашних тапок, сверкает бронзой фонарей и насмехается над ней. Юнджи зарывается в локоть, лишь бы не смотреть; ладонью перебирает волосы, пока пальцы другой руки еле держат тлеющую серую сигарету. Она прекрасна. Нет, неправильно. Да, она красива, да Юнджи нравится мысль, что сейчас она сидит почти голая на диване, возможно скучает без своей забавы на такие вечера — неприятного скрипа угля и гуляющего по её телу взгляду. Она ужасно прекрасна. Юнджи должна отобразить это на холсте, заставить весь мир подчиняться её пальцам, должна раскрыть всё, что чувствует на картине, но она не может. Ужасно. Ужасно. Ужасно. Юнджи выдыхает дым последний раз. Нужно возвращаться. Она всё так же сидит, правда выпустив из рук чашку. Она просто сидит. Её взгляд, как жало - колет довольно больно, но почему-то приятно. Руки Юнджи сами по себе начинают чесаться, будто бы просят разнести яд по всему телу. Большой холст. Юнджи вновь берёт в руки уголь. Она ведёт линию непривычно уверенно для такого момента, будто не она всего пару минут назад чуть ли не раздавила себя собственным перфекционистским «Я», что возмущённо отказывалось принимать тот факт, что у неё может что-то не получаться. Левая рука, как рука дирижёра, витает в воздухе, очерчивая силуэт плавными движениями пальчиков, а правая, словно рука пианиста, сразу же переносит реальность на ткань. Хочется коснуться. Нет, бред. Хочется коснуться. Юнджи нервно сглатывает, но чувствует облегчение, когда не встречается с глазами напротив — они следят за секундной стрелкой настенных часов. Хочется коснуться. Ужасно. Хочется почувствовать каждую неровность тела, выдумать в голове объёмную копию и хранить её в папке "Важное" в подпапке "Самое важное". Рисование, как бы она не отрицала, оставило след в её самосознании, ведь чаще глупые мысли о проблемах менялись на глупые мысли об идеях. Но всё, о чём она может думать сейчас, как будет чувствоваться в руке грудь женщины напротив. Юнджи встряхнула головой. Какая глупость думать о предмете не в ключе идеи, без цели превратить это во что-то большее, а просто в следствие сиюминутного "хочу" и "а если......". Никаких "если". Но всё же хочется. Очень. — Всё хорошо? — её голос, словно звоночек среди тёмного ничто. Юнджи поднимает на неё свой взгляд, подмечая, что уже почти закончила быстрый набросок простых форм и очертаний. — Выглядите уставшей и покрасневшей. — Да, — нет, — Всё хорошо, прошу прощения. Я сегодня просто устала. — Тогда, может, продолжим в следующий раз? Я не могу позволить вам трудиться, когда вижу, что вам плохо. Она поднимает с пола платье, накидывает и забавно застёгивает молнию. Её силуэт кажется полупрозрачным, как луна перед рассветом: исчезающая, почти ушедшая. Юнджи удивляется своему желанию, чтобы она осталась тут. Обычно она не против её компании, но сейчас она чувствует, что это жизненно необходимо, будто весь мир сошёлся на ней, этой женщине и этой невидимой нитке между ними. Юнджи шаркает к входным дверям, рассматривает, как она надевает туфли. У Юнджи особая любовь к высоким женщинам, а когда она, и так на половину головы выше Мин, надевает каблуки, Юнджи кажется, что она готова прямо здесь и сейчас упасть на подкашивающихся коленках. — До встречи, — на прощание улыбается она, поправляет шляпу и оставляет шлейф своего аромата. Юнджи мычит что-то нечленораздельное, закрывает дверь и растекается по ней, скатывается на пол прижимая руки к груди. Пусто. Юнджи ненавидит рисование всеми силами души.