Картины и образы

Юнджи не смотрит на время, не смотрит на мир: весь он на кончиках пальцев взрывается большими новыми вселенными. Иногда Мин Юнджи ненавидит себя и своё тело в его физической неспособности точно выразить абсолютно весь спектр её эмоций. Девушка чувствует недомогание, удручённо ломая грифель о бумагу, когда внутри сердце сияет солнцем и прячется в лепестки рёбер, грозясь разбить их. В другой момент солнечное сплетение претерпевает затмение и превращается на всепоглощающую чёрную дыру, что отбирает весь воздух. Прямо как сейчас. Её руки это нечто большее, чем набор костей и сухожилий. В них есть что-то особенное. Юнджи верит, что оставляет частицу своей драгоценной жизненной энергии буквально на каждой вещи, потому к чему попало она не прикасается. И она верит, что другие в это тоже верят. Но сейчас абсолютно не тот случай. Она готова подарить этим рукам всю свою жизнь. Хотя кто она? Странная женщина. Они встретились впервые в магазине белья, когда Юнджи наконец решила разнообразить гардероб. И тогда, она впервые подумала, что может испытывать симпатию к девушкам, хотя это грозилось быть опасным и немного ещё большим разочарованием для семьи. Она увидела её, что обратилась к консультанту с просьбой о помощи в выборе бра. Она была прекрасна не только из-за одежды, но также и улыбкой и приветливой манерой. Юнджи осознавала: как-то неправильно влюбляться в тело. Это просто физическая форма. Просто набор геометрических фигур. Но тогда её сердце овладело ситуацией и Юнджи казалось, будто она сама это всё её сердце, что слишком громко и отчётливо пропускает каждый удар. Хотелось разрыдаться. Без понятия кто радуется больше: внутренний эстет, художник и созидатель, или хрупкая девичья душа, что так неустойчива ко всему окружающему. Юнджи не знала. И сейчас она не хочет думать. Она откидывается на диване, устремив голову белизне потолка, раскинув руки. Чувство опустошения наступает на пятки и так тяжело дышит в затылок. Неприятно. Руки медленно двигаются вверх по рубашке, подхватывают каждую пуговицу и расстёгивает круговыми движениями. Она быстро справляется с последней, приятно выдохнув после освобождения себя от неприятно сжимающего горло воротника. Пальцы пробираются под лифчик — такой же, как и тот, что купила она в тот день, правда на пару размеров меньше, — и Юнджи уезжает поясницей назад, что провоцирует приятные ощущения, когда шов на брюках в районе промежности напряжённый и проходится по клитору. Юнджи как натянутая струна, ей нужна передышка. Передышка от мыслей, образов, от её чёрствого «Я», что ежедневной обязанностью считает пройтись лезвием по здоровому восприятию окружающей среды, разделяя его на "ты слишком ужасна для таких хороших вещей" и "ты недостойна даже таких ужасных вещей". Виной этому чрезмерно огромное количество времени, проведённого в одиночестве. Иногда старые знакомые надоедают: они становятся скучными, неинтересными, кажется, давно ушедшими другой дорогой, — и хочется просто уже их отпустить, чтобы больше не видеть и не знать даже, каким путём они пошли. Вот только с собой такое не сработает. Огорчает. Но Юнджи просто отводит взгляд. Она даже для такого устала. Становится как-то неприятно и мерзко. Хватит сосредотачиваться на исключительно физических явлениях и субстанциях. Нужно вновь загораться идеями, смотря на звёзды по ночам, а не наблюдать, как они размываются в будничной рутине. Юнджи приводит себя в порядок, потому что не могла терпеть непорядок. Особенно по отношению к себе. Особенно в моменты отчаянной самоненависти. *** Звонок в дверь. Она? Возможно. Проверить? Да. Да, в глазке она, и в душе на мгновение топятся все плохие мысли в лужу, быстро высохнувшую на солнце. Юнджи открывает дверь. Она впускает её в зал. От неё пахнет цитрусами. Юнджи наблюдает, как она просто поправляет одежду, а после садится, немного уставшая и расстроенная, закинув ногу на ногу. Формы снова не те. В них будто напрочь отсутствует жизнь и реалистичный объём. Юнджи трёт карандашом голову. Что делать — только высшие силы знают. Обычно в голове в эфемерном эфире существуют материи, что преобразовываются во что-то простое и сложное одновременно, ощутимое, и тогда лист превращается в трехмерный полигон, место её смерти на благо искусству. Чон Хоби не может существовать где-то в черепной коробке, её образ не может продублироваться в закоулки сознания. Нет. Уж точно не тогда, когда следы её глаз остаются на щеках алыми пятнами. — Не против сегодня посмотреть, как продвигается дело? — не успевает Юнджи вдохнуть, чтобы сделать отчаянный шаг, как тут же доносится заманчивое предложение. Согласиться?