Спасение утопающих

Тишина стояла такая, что можно было ножом резать. — Ну, проходи, выбирай место, садись, — проговорила учительница. Я бросила на нее безразличный взгляд. — Правда, все первые парты уже заняты, но ты можешь… Я уже не слушала. Стас казался живым. Не лучом света в конце тоннеля или прочая романтическая фигня, нет, он казался именно живым. Глотком воздуха. Напоминанием, что помимо плохого в этой жизни существует что-то классное. Забавное. Да блин, мне даже думается легче. Однако мысли необратимо вернулись к причине апатии, депрессии и прочих прелестей жизни, и я почти ощутила, как побледнела ещё сильнее. Куда уж сильнее, казалось. Я в абсолютной тишине прошла к ряду у окна, бросила рюкзак на пол и села за четвертую парту, машинально складывая руки на груди. Да блять. Перестаньте на меня смотреть. Перестань меня жалеть, блондинка. Словно услышав мои мысли, девушка с первой парты центрального ряда отвернулась, я всё ещё таким же незаинтересованным взглядом посмотрела на учительницу. Сложно сказать, какие эмоции она вызывала, но плюс уже в том, что вызывала. Светло-каштановые прямые волосы были подстрижены под каре, глаза немного подкрашены, не вызывающе, как делают некоторые преподаватели, а вполне естественно. На немного полноватой фигуре женщины очень даже неплохо сидел брючный костюм песочного цвета, а взгляд темных, издалека почти черных глаз смотрел прямо. Оставалось надеяться, что она не поехала кукухой, как три моих предыдущих учителя по истории. — Фу, бледная, как смерть! — раздалось откуда-то справа, но — честно? — насрать. — Вика! — одернула, видимо, мою новую одноклассницу Марина… Галина? Историчка. Память сейчас ни к черту. — Здравствуйте, простите, я проспал, — раздался очередной уставший голос. — Проходи. Так, вроде, все? Перед глазами вместо стула, в который я пялилась, возникло что-то зелёное. — Э-э-э, — протянул довольно мелодичный, но всё же мужской голос. — Ладно, я нежадный, поделюсь партой. — Так, вас тут, — учительница продемонстрировала чудеса арифметики, — шестнадцать… восемнадцать. Ещё трое не вернулись, значит, все. Здравствуйте, садитесь. Большинство и так сидели, а нестройное ответное приветствие я вообще расслышала как сквозь толщу воды. Будто снова погружалась в персональный бассейн, наполненный ледяной водой и утягивающий всё глубже, порождающий уже знакомую, в каком-то роде родную внутреннюю дрожь. — Привет, — тихий, но твердый голос слева послужил спасательным кругом, и я едва удержалась, чтобы не вдохнуть полной грудью. Поздоровался сосед по парте. Он был явно из тех людей, при взгляде на которых первое, о чем ты думаешь, — хороший. Он был светлым, как солнышко. Таких людей видно сразу, они сами будто светятся изнутри, да и ты смотришь на них и ощущаешь себя стоящим под теплыми солнечными лучами. Их улыбки рождают ответные улыбки, их действия пробуждают ответные улыбки, да они в целом вызывают улыбки. Необязательно, чтобы такие персонажи были голубоглазыми блондинами, но именно сейчас передо мной сидел парень в яблочно-зеленом свитере, с выбеленными до белоснежного цвета волосами и голубыми глазами. Такими ярко-голубыми, каким бывает безоблачное летнее небо, такими, какие были у… Видимо, заметив перемену в моём выражении лица, одноклассник мельком взглянул на учительницу, протянул мне правую ладонь и попытался представиться: — Меня зовут Дан… Блять, Дан! Я забыла налить ему воды! Идиотка! Ещё вчера подумала, что надо не забыть, и снова погрузилась в мрачные мысли. Тупая привычка добивать себя воспоминаниями и грустной музыкой, когда и без того херово. Нет, мелодии с суицидальными мотивами я не слушала, но вот с дерьмовыми воспоминаниями время провести — это всегда пожалуйста. — Ты меня не слушаешь, да? — догадался сосед, улыбаясь. Что-то внутри меня захотело улыбнуться в ответ, но я не смогла. Вот просто не смогла. — Ладно, проехали, — махнул на меня рукой парень. Я как-то медленно перевела взгляд на учительницу и поняла, что она устроила викторину. Я не очень любила викторины, предпочитала скорее игры, направленные на взаимоотношения, или же карточные. Весьма некстати вспомнилось, как на дне рождения подруги, после злосчастной игры в «Правду или действие» брат, едва я выбрала второе, загадал, чтобы на следующие выходные мы с ним пошли кататься на скейтах. Нет, понятное дело, что желание вполне адекватное, что ещё можно загадать младшей сестре? Мне было восемь, ему почти четырнадцать, и, как сейчас помню, с ехидной рожей он просто поставил меня на доску и сказал: «Катись». В тот день я упала ровно шестьдесят два раза, поняла, что на велике кататься как-то легче, успела проклясть Влада, который, видимо, намеренно из защиты дал мне только шлем, и всё-таки поехала. Домой мы вернулись за полночь, я вся в пыли и крови, Влад мокрый и грязный, потому что чисто случайно поскользнулся на сухом асфальте и навернулся в ещё не высохшую лужу, и дружно получили люлей от родителей, но именно тогда я поняла, что с трудом поддающаяся управлению скорость, ощущение бьющего адреналина в крови вперемешку с болью — это всё захватывает. Захватывает, как наркотик. Знала бы я, чем обернется тогда ещё безобидное увлечение — в жизни бы не пошла на день рождения. Меня несильно толкнули в плечо, я же, поняв, что залипла снова, медленно моргнула и устало посмотрела на соседа. — «Увидимся в среду на обществознании», — явно процитировав преподавателя, сказал парень, собирая свои вещи в черный рюкзак. Я просто подняла с пола свой, сделала шаг, как до плеча снова легонько, почти невесомо дотронулись пальцы. — Пошли кабинет покажу. У нас алгебра по расписанию. Не знаю, почему я это сделала, но послушно пошла за ним. Мы выходили одними из последних и, к счастью, никто вопросов не задавал. Но, как выяснилось, блондин любил поболтать. — Расписание пока что временное, поэтому у нас сегодня день сокращенный, — поделился парень. — Всего три урока, и домой можно идти. Хотя тебе, наверное, ещё учебники забирать. Вообще у нас школа хорошая. Одна из лучших в городе, ты наверняка знала, куда идешь… «Как бы не так». — Кстати, в пятницу классный час, надо будет выбрать профиль. Это так странно, да? Ну тип у нас и в универе некоторые до сих пор не знают, на кого учатся, а тут от одиннадцатиклассников чего-то требуют, хотя как минимум половина из нас без понятия, что делать дальше. «И я отношусь к этой половине». Мы молча спустились на этаж ниже, и только у тридцать третьего кабинета блондин, имя которого я даже не удосужилась дослушать, заговорил вновь. — Ладно, я не буду нести херню, поэтому спрошу напрямую: ты говорить вообще умеешь? Страшно было представить, каким бы жутким голосом я ответила, потому что в последнее время постоянно молчу. Я и раньше была не особо разговорчивой, сейчас и говорить не с кем. Разве что ночами вскакиваю от кошмаров, иногда срывая голос. Я посмотрела на одноклассника и кивнула. Тут лучезарно улыбнулся в ответ, и дверь в кабинет распахнулась, запуская мой новый класс внутрь. На пороге стояла женщина лет шестидесяти пяти. Блондин поздоровался с ней и упорхнул в помещение. Цепкий взгляд карих глаз остановился на мне, и я поняла сразу: она знает. Она знает всё, что рассказала моя мать. Потому что в мудрых глазах читалась дикая смесь сожаления, грусти и подозрительности. Хорошо, что не жалость. — Вы Юлия? — тихо спросила учительница. Я кивнула. — Меня зовут Травина Галина Михайловна, я буду вести у вас уроки алгебры и геометрии. Послушайте. Я понимаю вас. Правда понимаю. А ещё я знаю о вашей ситуации с отцом. Сердце пропустило удар. Откуда? Мать точно не могла этого разболтать. Не в новой школе. — Я не буду вмешиваться в чужие семейные дела, но если что, вы всегда можете ко мне обратиться, — откуда тут все такие добрые, а? — На адаптацию даю вам неделю, со следующего понедельника буду спрашивать наравне со всеми. Добро пожаловать. Вот просто почувствуй себя живым. После такого короткого монолога неожиданно стало легче дышать, да и вообще возникло ощущение, что этого лета не было, что всё хорошо, что это просто переход в другую школу, что я могу позвонить лучшей подруге и рассказать, как устроилась, а в ответ не получить вполне обоснованных обвинений, что… Нет. Давайте будем откровенны — всё, что произошло, это реальность, и наши воспоминания — это то, что делает нас тем, кем мы сейчас являемся. У вас было так, что ваши мысли начинают медленно пожирать вас изнутри? Ребята, я с вами. Это похоже на ситуацию, в которой кто-то тонет, а спасатель лишь на пару секунд вытаскивает пострадавшего из-под воды, позволяя сделать полноценный вдох, а после снова бросает на произвол судьбы. Херня. За своими мыслями не успела заметить, как машинально дошла до парты, за которой сидела все десять лет обучения и планировала отсидеть ещё год. Ну, если не отчислят. — Падай, — пригласил как-там-его-имя. Я уронила рюкзак мимо крючка — Ты вообще знаешь, что существует косметика, или ты к нам с другой планеты? — раздался смутно знакомый голос, я повернула голову и безразлично узрела довольно красивую русую девушку. Дедукция и память всё же подсказали, что это какая-то Вика. — Тебя больше всех волнует? — лениво подал голос сосед по парте. Я не могла с собой ничего поделать, такое ощущение, что собственное тело — а особенно мимика — совершенно не хотели хоть как-то активничать. — Э, ты немая, что ли? — неугомонная одноклассница пощелкала пальцами перед моим лицом, слегка задевая нос острыми наманикюренными ногтями, и я почувствовала, как злость вспыхнула в груди костром и тут же угасла. Ты мне, блять, не нравишься. Отойди, нахуй. — Аксёнова! — позвала Галина Михайловна, назойливая заноза обернулась, и учительница продолжила: — Ты сделала то, о чём я тебя просила? Говорила женщина негромко, вполне спокойно, но даже мне, глядящей на происходящее снизу-вверх, было видно, как побледнела Вика. Очевидно, преподавательница пользовалась авторитетом и вызывала уважение. Во всяком случае, у меня вызвала. — Ты похожа на героиню из фильмов про Гарри Поттера, — внезапно тихо произнес сосед, так же, как и многие одноклассники, наблюдающий за разговором Вики и Галины Михайловны. Я перевела на блондина заинтересованный взгляд. Что, блин? — Ну, знаешь, на жертву дементора. Они же высасывают всё хорошее, оставляя только апатию и страх. Не то чтобы я вижу в тебе страх, но Гарри же после дементоров слышал крик своей матери. Может и у тебя сейчас что-то такое? Он даже понятия не имел, насколько он прав. Я не очень люблю проницательных людей. Это немного не тот случай, когда клин клином вышибают, но этот парень мне нравился. Настоящее солнышко. Я почти ощущала, как разрушается стена между мной и окружающим миром. Я даже попыталась улыбнуться, что, как ни странно, далось нелегко. — Не делай так, это жутко, — с очаровательной белозубой улыбкой, которой можно только позавидовать, попросил сосед. — Лучше завтра приходи с Патронусом. Я не знала, что можно удивляться ещё больше. — Улыбнись искренне, — пояснил сосед. — Гарри создал Патронус, когда спасал себя из прошлого, так, может, и тебе пора спасти себя? Хотя бы от боггарта. Смех, как известно поттероманам, лучшая защита от него. Прозвенел звонок. Алгебра прошла мимо меня. Я сидела, тупо глядя в одну точку, что уже стало привычкой, и почти не моргала, чувствуя, как оттаиваю. А ещё я поняла, что с таким на удивление понимающим окружением маски, хоть как-то сдерживающей эмоции, не хватит.

***

— Записывайте домашнее задание, — я не пошевелилась даже, только краем глаза заметила недовольный взгляд соседа. «Отвали, пожалуйста». — Пошли, сейчас ОБЖ, его Стасян ведет, классный парень, — снова улыбнулся блондин и махнул мне рукой. Кажется, жизнь начинает налаживаться. Мы спустились ещё на этаж ниже, подошли к двадцатому кабинету, и я встала в угол стены, дабы не привлекать много внимания. Увы, новый одноклассник встал передо мной, после чего я наконец поняла, что он выше меня где-то на полголовы, сложил руки на груди, и спросил: — Не хочешь никого видеть? Я невольно кивнула, с трудом фокусируясь на крупной вязке свитера, потому что смотреть в голубые глаза всё ещё казалось чем-то невыносимым. — Зря тогда в школу пришла, — он похрустел плечами. — Тут же везде, — парень поморщился, когда, как по заказу, мелкий пацан пробежал, задев его рюкзак, — тут же везде люди. Да блять! — прошипел он уже не сдерживаясь, когда его задели снова. Надо же, солнышко умеет материться. — О, а вот и Стасян, — прокомментировал блондин, глядя куда-то влево. Мне за стеной видно не было. — Здарова, белобрысый, — поздоровался с моим новым знакомым за руку зам. Отвечая на рукопожатия остальных одиннадцатиклассников, Станислав Вячеславович заметил меня. — И тебе не хворать. Говорил же, что ещё увидимся. Мне вдруг захотелось улыбнуться, но, помня реакцию одноклассника, я сдержалась. — Заваливайте, неудачники, — радушно распахнул дверь обжшник. К моему удивлению, все зашли и тут же расселись, явно ожидая чего-то эдакого от учителя. — Ты, кстати, не смотри, что они все такие милые и приличные, — вдруг обратился ко мне Стас, — в тихом омуте, ну, сама знаешь. Одноклассники понимающе заулыбались, переглядываясь. Мне мгновенно стало интересно, кто же водится в омуте соседа по парте. — Кстати, свалила бы ты отсюда, а? — предложил зам, присаживаясь на стул и закидывая ноги на стол. — В библиотеку, я имел в виду. Так-то тебе тут ещё девять месяцев страдать. Вон, Аристова бери с собой, вместе донесете всё. Я не сразу поняла, о чём речь, не говоря уже о том, чтобы успеть как-то обидеться на слова препода. — Да без проблем, — вот и выяснили фамилию блондина, осталось имя. — Валите, — дозволил Стас и обратился к остальному классу: — Ну что, птенцы, как лето провели?.. Да блять. Почему, когда кажется, что всё вроде более-менее нормально, кто-то напоминает, что это не так? Дерьмово провели. В общем, до библиотеки я дошла, не поднимая головы, но постоянно ощущая на себе пристальный взгляд голубых глаз. Вот Влад так же смотрел, когда я ему призналась, что интеграл разбила в хлам. Влетело мне тогда сильно… Шумный выдох через стиснутые зубы, и я ощутила, как уголки глаз увлажнились. Не-не-не, нихера, рыдать дома буду. — Лист давай, — в очередной раз мелодичный голос вырвал меня из воспоминаний. — Ну список. Библиотекаршей была пожилая женщина с седыми волосами, в невзрачной серой кофте, черной юбке и с чем ещё? Правильно, тонной претензий, начиная от «Раньше прийти не могли» и заканчивая «Где я вам ещё один учебник по ОБЖ найду?» Знаете, уважаемая Серафима Петровна, вспоминая Стаса, я могу вас заверить — учебник мне нахуй не сдался. Мариновала она нас ещё около двадцати минут, я даже со злости подумала, что эта женщина будет первой в этой школе, кого я пошлю матом, но сдерживал меня только строгий взгляд голубых глаз. Как будто разбила интеграл во второй раз. — Мегера! — вполне цензурно высказался одноклассник, таща стопку учебников. У меня в руках было штуки четыре. — Знаешь, ты странная какая-то. «Знаю». — Ладно, можешь не отвечать вообще ничего, — с какой-то затаенной грустью произнёс парень. Мне стало совестно — это что-то новенькое. «Прости». — О, вернулись, — интересно, когда я перестану выпадать из реальности и следить за происходящим вокруг, потому что мы уже зашли обратно в кабинет. — Занеси, пожалуйста, в двадцать пятый всё. Юля, — я подняла голову, — Па…вел Сергеевич тебя просил зайти. Он в школе где-то уже, подождешь в вашем классе. Удачи. Пришлось переться в двадцать пятый. Свалив мои учебники на последнюю парту, Аристов размял пальцы, обвел глазами пустой кабинет и повернулся ко мне: — Ладно, я к тебе лезть не буду. Классрук у нас классный, тебе понравится. До завтра. И ушёл. Не то чтобы я прям горела желанием, чтобы он остался, просто в одиночестве было больнее. В одиночестве гораздо ярче ощущалась сдавливающая горло рука, и доступ кислорода будто бы реально обрывался. Отвернувшись к окну, потому что светло-зеленые стены давили, я уперлась взглядом в детскую площадку напротив. Время приблизительно полдвенадцатого, школьники были ещё в школах, дети помладше — в детских садах, поэтому площадка оставалась пустой. Неожиданно я будто перенеслась в прошлое, на такую же детскую площадку, только в Кировской области. Мне четыре, ему десять, и нас отпустили погулять при условии, что Влад с меня глаз не сведет. Но я вас умоляю, кому нужно следить за младшей сестрой, когда рядом есть соседские мальчишки и футбольный мяч? Я вечно таскалась с куклой Машей, и мне тоже было не до брата. Что он понимает в том, как классно бегать вокруг большой площадки, таская за собой лучшую подружку? А потом появилась она — сейчас бы я сказала «сучка», но тогда она была врагом народа, вернее, меня. В общем, пятилетняя блондинка в розовом платьице и, до сих пор помню, просто замечательных перламутровых туфельках потянула на себя мою Машу. Ухватила её за кудрявые рыжие волосы и потянула на себя с громким визгом. Я была младше, я была одна, а у нее ещё старшая сестра, и вот Маша выскальзывает из рук, а блондинка бросается удирать вместе с ней, я — за блондинкой. Где-то на четвертом кругу, намотанном вокруг площадки, я споткнулась и кубарем полетела на сухую землю, сдирая коленки и ладони, а в завершение гонки не успевшая до конца остановиться девочка на качелях наградила нехилым ударом по макушке. По площадке разнесся громкий плач. Мой, естественно. И в следующий миг я даже не поняла, как передо мной оказался Влад, как что-то шептал, аккуратно осматривая голову, я вообще впервые увидела на его лице волнение и нечто, похожее на страх за меня. Тогда же я впервые заметила, какие голубые у моего брата глаза. Яркие, особенно когда он злится. Злился он тогда не на меня, а на себя, что не доглядел, что допустил такое, правда, под конец и я его довела своими завываниями про Машу, на что он рявкнул: «Да пропади она пропадом, твоя страшила!» Я успокоилась мгновенно, потому что обида захлестнула нутро, заглушая боль, потом вырвалась из его рук и, утирая слёзы, пошла домой, благо было недалеко. Бабушке, которая не могла проигнорировать мой плачевный вид и отсутствие игрушки, я грубо сказала, что упала, когда гуляла, и уронила Машу в овраг, потом бросила на Влада злой, донельзя обиженный взгляд, и ушла продолжать плакать в свою комнату. А на следующее утро Маша сидела у меня на кровати. Я даже не сразу поняла, что это она, потому что волосы были всклокочены, синее платье слегка порвано, на правой ручке под приклеенным пластырем я обнаружила глубокую царапину, да и лента с волос пропала, но это точно была моя Маша. Естественно, я сразу же бросилась допрашивать брата, на что он только отмахивался, мол, я не при чём, она сама пришла, игрушки же оживают ночью. Он пытался сохранить для меня веру в мнимое чудо, когда сотворил самое настоящее, и, наверное, даже не подозревал об этом, когда я повисла на нём, обнимая… Слёзы отрезвили. Почувствовав горячую влагу на щеках, я тут же вздрогнула, а потом послышался звук открываемой двери, я быстро провела ладонями по лицу, уже даже не морщась, когда щеки защипали от слёз, и обернулась. Хера с два кто-то поймет, что я плакала, потому что глаза красные — и это очевидно — от недосыпа. В класс со звонком вошло нечто, потому что за коробками не было видно лица, однако со спины стало понятно — мужчина очень худой. — Фу-у-ух, — выдохнул вошедший, оборачиваясь, — я еб… едва ли предупрежден о вас, — удивленный взгляд остановился на мне. — Ты Юля, да? Я в шоке, но мой ответ ему и не понадобился. — Я Стрельцов Павел Сергеевич, твой классный руководитель, давай, садись, знакомиться будем, — мужчина указал на стул, я подходила очень медленно, классрук юркнул в дверь рядом с доской, а я пыталась понять, что мне не нравится. Рюкзак в который раз опустился на грязный пол, и нарастающее чувство тревоги медленно расцарапывало грудную клетку, словно пытаясь заполнить ту пустоту, что царила в ней уже почти два месяца. Павел Сергеевич вернулся спустя три минуты с чайником в одной руке, чашками в другой, подмышками он зажал коробки с конфетами «Lindor» и с «Ahmad Tea», подбородком прижимал к себе банку с кофе, а зубы впились в пакет с овсяным печеньем. Что происходит? Тем не менее, пока учитель раскладывал всё это на первой парте, я, не стесняясь, его рассматривала. Как его вообще занесло в школу? Высокий худой шатен со стильной прической, в довольно узких штанах и уже без пиджака, в простой белоснежной рубашке, с расстегнутой верхней пуговицей и ослабленным галстуком, он меньше всего походил на преподавателя. Разрыв шаблона. Едва мужчина закончил, он уселся на стул и взглянул на меня, мгновенно вызывая мурашки, потому что мне в очередной раз хватило лишь вот этого понимающего взгляда темных карих глаз, чтобы осознать: он тоже знает. — Ну что, поговорим? — Павел мягко улыбнулся. Поговорим? — Расскажи о себе. Ты, блять, гонишь? Можно я просто пойду? — Ладно, будешь чай? — какой, нахер, чай? — Зелёный чай, чёрного нет. Ты мысли читаешь? — Я не читаю мысли, — улыбнулся учитель. — У тебя всё на лице написано. Мне внезапно стало холодно, по венам прокатилась уже знакомая дрожь, да и вообще захотелось бросить всё и сбежать, но что-то удерживало на месте. Он точно препод, а не мозгоправ? — Я не психолог. — Заберите меня отсюда! — Слушай, я тебя понимаю, правда, ты всё же ещё слишком молода, чтобы… — Вы нихера не понимаете! Я не сразу поняла, что хриплый злой голос, разнесшийся по классу, — мой. Павел замолчал, поглядев на меня совсем иначе, с ебучей жалостью, в которой я уже задыхалась. — Вы нихера не понимаете, засуньте себе это понимание в… — сила воли и воспитание не позволили закончить, а очень хотелось. Очень. Хотелось просто выплеснуть всю накопившуюся боль на кого-то постороннего, на этого учителя, который с какого-то хера решил, что он имеет право что-то говорить о понимании. В то же время я почувствовала, что мне хватит двух минут в его компании, чтобы сорваться окончательно, а это значит, что надо успокоиться. Сделать глубокий вдох и сесть обратно на стул, с которого я вскочила. Держи. Себя. В руках. Даже если тебе от этого хуже. — Мне было десять, когда мама умерла, — я словно в прорубь окунулась, когда учитель заговорил снова, но на этот раз в его голосе не было и намека на веселость, только усталость и явное нежелание рассказывать. Для меня все мои проблемы отошли на второй план, потому что появился кто-то, кому было так же плохо. — Я тогда сидел дома, надо было делать домашку по математике… Никогда не любил математику. Папа только пришёл с работы, он собирался переодеться и сразу ехать в роддом. Ему позвонили, а мне хватило смелости подслушать разговор. Павел перевел дыхание, поглядев куда-то в окно, я сморгнула и поняла, что плачу, но это были какие-то другие слезы. Нет, соль всё так же щипала щеки, но вместе со слезами почему-то выходило напряжение, копившееся все эти кажущиеся бесконечными дни. — Ваша жена умерла при родах. Нам очень жаль, — проблемы с четкостью изображения у меня проявились сильнее, но это не помешало увидеть, как учитель машинальным жестом потер глаза и снова посмотрел в окно. — Тогда я не умел материться. Тогда я не мог спросить: «Вам, блять, просто жаль?!» Тогда я просто позвал отца. Он не ответил. Он просто стоял, смотрел мимо меня и молчал, а меня на части разрывало, потому что в голове билась единственная мысль: «Это не шутка». Это не ебучая шутка, эта реальность. Эта та реальность, в которой мама оставила меня, десятилетнего пацана, наедине со сломленным отцом. Папа будто постарел в тот вечер. Вдобавок ко всему на меня свалился новорожденный брат — вечно орущий комок из плоти и крови, на которого я даже смотреть не хотел. Я хотел, чтобы его не было, никогда не существовало, я хотел, чтобы мама жила, чтобы она просто вернулась однажды домой с обычной куклой, а не с ребенком, которому она дала жизнь и из-за которого оборвалась её собственная. Мужчина замолк, я продолжала молча плакать, пропуская сквозь себя всю его боль. Невольно заметила, что в очередной раз искусала все губы в кровь. — Я продолжал ходить в школу, папа сидел дома вместе с бабушкой и пытался заменить брату обоих родителей; я думал, — он вдруг усмехнуться, — как бы не сдохнуть от недосыпа. Есть не хотелось, спать не мог, потому что ребенок просыпался каждые два часа, ни с кем не разговаривал, потому что родственники реально считали, что школьник с радостью поделится своими переживаниями с тетенькой-психологом. Я впервые в жизни послал другого человека в задницу. Прямым текстом. Папа оставил попытки исправить мою психику. Прозвенел звонок на следующий урок, мужчина перевел отсутствующий взгляд на меня. — Однажды в выходной меня оставили наедине с мелким. Полчаса давали наставления о том, что, как и в какой ситуации надо делать, и ушли. Отец впервые оставил меня один на один с человеком, которого я возненавидел с первой минуты его жизни. Но, знаешь, так бывает, что ты держишь четырехмесячного ребенка на руках, мечтая случайно уронить его на пол или подсыпать какую-нибудь смертельно опасную хрень ему в смесь, а он дергает тебя за шнурок олимпийки и смеётся. Я будто ожил тогда. Вдохнул полной грудью, когда понял, что кому-то нужен, кто-то нуждается во мне. Кто-то тоже потерял мать, просто не осознает этого. Взгляд карих глаз на этот раз смотрел прямо, совсем не осуждая за слёзы, за которые лично мне было стыдно. — Всегда больно, когда теряешь близких людей. Больно настолько, что ты порой не знаешь, как жить дальше. Больно так, будто у тебя от сердца отрывают кусок, а потом пытаются приклеить его обратно с помощью двухстороннего скотча, типа, ладно, никто не заметит. Эта боль будет с тобой вечно, она будет медленно убивать тебя изнутри вне зависимости от того, кого ты потерял: мать или брата — вне зависимости от того, во сколько: в десять лет или в семнадцать. И я открою тебе секрет: время не лечит. Это просто ебучая панацея, отмазка врачей, чтобы не успокаивать убитых горем родственников до скончания времен. Стало пусто. Будто что-то невидимое высосало всё отчаяние и пыталось вытянуть похороненные на самой глубине души эмоции. — «Кто сказал, что время лечит и от боли избавляет, даже, если стиснув зубы, в муках корчится душа? Говорят, что только время боль утраты притупляет, когда с близкими уходит часть тебя на небеса…» — напел преподаватель. Мне стало ещё хуже. Хуже настолько, что, казалось, ещё миг и… — «Кто сказал, что время лечит? — Время только утешает… И потери, и обиды не проходят без следа. А душа с годами к боли постепенно привыкает и живет с ней, только шрамы остаются навсегда…» — Павел взглянул на меня. — Время не лечит, время — это эфемерный подорожник, который человек из года в год добровольно отдирает от всё ещё кровоточащей раны. Просто… Знаешь, мой брат был единственным, кто оказался способен вытащить меня из того болота боли и скорби, в которое я сам себя столкнул. Людям нужны люди, понимаешь? Я понимала. Вот только оставалось вспомнить собственных «родителей года», или лучшего друга самого Влада, который даже не дождался, когда его гроб опустят в могилу, или мою лучшую подругу, по совместительству девушку брата, которая набросилась на меня с обвинениями в его смерти. И она была права. Она и сейчас права. Я сама во всём виновата. — У меня не осталось таких людей, — прошептала я окровавленными губами, чувствуя, что всё, это край. Край моей выдержки и начало моей истерики. — Иди сюда, — преподаватель поднялся с места и прижал меня к себе за секунду до того, как я разревелась. Я ревела и просто не могла остановиться, белая рубашка намокала с ужасающей скоростью, и в какой-то момент по классу разнёсся вой раненого волка, хотя, казалось, откуда в школе волки… Меня прижали сильнее, будто излучая ауру поддержки, и в тот момент накатило осознание, что этот человек действительно меня понимает, потому что, несмотря на его попытки успокоить тихим шепотом, я всем телом чувствовала исходящую от него боль, а моя нервная система, представляющая теперь собой просто сеть оголённых проводов под напряжением, не выдерживала этой двойной нагрузки. Я выла, наверное, вечность, и вместе со мной выла пожирающая пустота в груди. Всё правильно и логично, она не хотела покидать насиженное место, но ей на смену уже приходили простая душевная боль, та самая, о которой и говорил Павел, накрытая полотном понимания, осознания, что я не одинока, и да, та сука, из-за которой и начиналось большинство моих проблем, — госпожа Эмпатия, которая и продолжала транслировать все ощущения учителя от вновь раскрытой душевной раны. А потом пришёл стыд за то, что рубашка моего нового классного руководителя вся в слезах, слюнях и соплях. Пиздец. — Блять, — чувствуя, как от этих мыслей прекращаются слёзы, я отстранилась и оценила результат своей истерики. Да, стыдно. — Забей, — тихо ответил учитель. Я посмотрела на него и виновато качнула головой. — Легче? Да. Было намного легче, словно этот даже не разговор — монолог прорвал плотину, что удерживала меня от нормального состояния всё это время. Чувства и эмоции нахлынули разом: захотелось есть, потому что не ем уже четвертый день, спать, потому что от кошмаров просыпаюсь каждый раз почти в одно и то же время, хотелось погладить Дана и попросить прощения, что игнорировала его долгое время, зациклившись только на себе… Единственное, что осталось неизменным, — это холодная ненависть к людям, которые дали мне жизнь. — Спасибо, — хрипло поблагодарила я, с ужасом представляя, как выгляжу сейчас. Павел Сергеевич только кивнул, после чего встал и снова скрылся за дверью, а когда вернулся, то был уже в чёрном свитере. — Простите, — я снова посмотрела на препода. — Да я на это и рассчитывал, — улыбнулся мужчина. — Рад, что всё так получилось. Сколько ты уже так маешься? Месяц? Два? Вопрос остался без ответа, я всё ещё привыкала к новым ощущениям, потому что мир словно преобразился: звуки стали громче, запах лимона от зелёного чая чувствовался яснее, да даже глаза классрука приобрели новый оттенок — оттенок горячего шоколада. Мир словно оживал. — Будешь конфетку? — предложил Павел, снова привлекая моё внимание. Я устало улыбнулась. — Не могу не сказать — у тебя глаза сейчас такие зеленющие. — Это от эмоций, — тихо пояснила я. Так-то обычные глаза — не чисто зеленые, а с голубыми вкраплениями, как у матери. У Влада они чисто голубые. — Ты снова загрустила, — заметил проницательный препод. — А что вы знаете о случившемся? — спросила я и шмыгнула носом. Интересно, какую версию рассказала мать. Мужчина долго молчал, явно раздумывая, стоит ли снова поднимать эту тему, но вздохнул и взъерошил волосы. — Её сын хотел попонтоваться перед друзьями, впервые сел на мотоцикл, без прав, разогнался и на глазах у сестры не вписался в поворот. Тело изуродовано. — Сука, — задумчиво пробормотала я, потому что правдой были, по сути, только последнее предложение. — Интересная реакция, — усмехнулся мужчина. — Простите, — поторопилась в очередной раз извиниться я. Как же приятно снова чувствовать себя живой! — Да проехали, не на уроке же, — отмахнулся он и спросил: — Что-то не так? Теперь долго молчала я, раздумывая, можно ли о таком говорить взрослому человеку, потом вспомнила, что тут произошло уже, и скопировала вздох преподавателя. — Мы… — это оказалось сложнее, чем я думала. — Мы нарушали закон, — я искоса взглянула на мужчину, проверяя его реакцию. И бровью не повел. — Устраивали гонки. На мотоциклах. Ну конкретно мы не устраивали, но принимали участие. Нелегально, — практически шепотом добавила я. — Долгое время в разработке находилась одна трасса, когда её наконец открыли, я была одной из первых, кто подал заявку. В последний момент Влад заменил меня. Заменил во всём: забрал мотоцикл, сменил моё имя, только шлем свой оставил. Он разбился на середине дистанции. Не справился с управлением, хотя у самого точно такой же спортивный байк, мы брали их одновременно, только цвета разные… Он вылетел с отремонтированной дороги, его придавило и протащило ещё несколько метров, прежде, чем он слетел в обрыв. И виновата в этом я. — Почему? — каким-то пустым голосом спросил Павел, и я перевела на него взгляд. В его глазах по-прежнему царило понимание. — Потому что мой мотоцикл. Мой заезд. Моя судьба. И сейчас я чувствую себя, как в гребаном «Пункте назначения». — Хочешь умереть? — вкрадчиво поинтересовался учитель. — Нет, — даже не задумываясь, отозвалась я. — Просто… Просто если это случится, я не буду даже пытаться что-то изменить. Взгляд неестественно шоколадных глаз метнулся на меня. Желудок впервые за все дни голодовки отреагировал. Неловко вышло. — Знаешь, будь на моём месте любой ответственный правильный препод, он бы записал тебя на приём к школьному психологу, — меня почему-то не испугала перспектива. Наверное, потому что я была уверена, что сама кого угодно готова довести. — Но, во-первых, я немного неправильный, во-вторых, вместо меня это уже сделала твоя мать, так что будь готова, — я поморщилась. Ну разумеется, она сделала. — В-третьих, я хочу сказать, что ты бы ничего не смогла сделать, если ему предначертано было умереть. Ты не вправе таким распоряжаться. Он всегда будет жить рядом с тобой, вот здесь, — мужчина приложил ладонь к своей груди. — В твоём сердце, в твоих воспоминаниях, на фотографиях в твоей комнате, — я уже даже не удивлялась, откуда он узнал, просто принимала, как данность. — Но, Юля, только тебе решать, как это отразится на тебе. Будешь ли ты убиваться по тому, чего уже не изменить, или идти по жизни с улыбкой, понимая, что так ты сделаешь его счастливей. Помни, — мужчина улыбнулся так светло, что чем-то напомнил мне Аристова, — он всегда будет наблюдать за тобой. Мы оба посмотрели на небо, безоблачное, что немного удивительно для сентября, такое же голубое, как и глаза Влада. Мне стало хорошо. Желудку не очень. — Может, поешь? — прокомментировал классрук зазывное урчание. Я ещё сильнее покраснела, но от конфет сейчас воротило, поэтому лишь аккуратно отпила чай, чувствуя, как слегка горячая горьковатая жидкость обволакивает горло. — Не ем четвертые сутки, — пояснила я. Молчание затянулось, я подняла глаза и заметила немигающий взгляд учителя. — Сиди тут, щас вернусь, — приказал он, резко встал и вышел из кабинета. Я снова осталась наедине с собой, но на этот раз это одиночество было другим. Подумать только, как учитель умудрился с легкостью снять тяжесть прошедших дней, которую я сама на себя взвалила. Перестала ли я винить себя в смерти Влада? Нет, и никогда не перестану. Буду ли я по нему скучать? Разумеется, хотя при жизни я бы ни за что ему в этом не призналась. Я раньше не понимала фраз из серии «Ты не поймешь, насколько дорог тебе человек, пока не потеряешь его». Я даже не хотела понимать их, потому что смерть не воспринималась мною, как нечто реальное, то, что может произойти. Нет, конечно, учитывая, сколько раз я падала со скейта-сноуборда-лыж-роликов-коньков и того же мотоцикла, странно было думать, что я не задумывалась о смерти. Мне просто всегда везло, я отделывалась переломами, испугом и адреналином. Гребаный наркотик, с которого очень трудно слезть. Грустно, что Владу всё же это удалось. — Надеюсь, ты тут не загнулась, — громко оповестил Павел Сергеевич, входя в кабинет с каким-то небольшим контейнером. Я на этих словах вспомнила о Дане. Блин, домой бы надо. Но стоило вспомнить, что сегодня с десяти утра до двух часов дня дома будет женщина, называющая себя моей матерью, а потом снова укатит решать проблемы своего мужа, блять, как возвращаться перехотелось. Нет никакого желания встречаться ни с ней, ни с отцом, ни с ними обоими. — Налетай, — мужчина открыл контейнер, а по классу тут же разнесся запах куриного супа. В животе заурчало мгновенно, а я покраснела в который раз. — Давай-давай, чтобы половину съела. — Почему вы такой… — я запнулась, раздумывая над формулировкой вопроса, потом вспомнила об отсутствии всех нормальных границ в общении с преподом и не стала заморачиваться: — Почему вы заботитесь обо мне? — Я забочусь о всех своих учениках, — по-доброму улыбнулся Павел. — Тебе мне захотелось помочь. Но всё, что было сказано в этом кабинете, в нём и остаётся — это правило моего класса, — предупредил мужчина. — Вы меня за дуру принимаете? — пробурчала я, понимая, что вопрос риторический, и проглотила ложку супа. Я никогда ещё так сильно не любила суп из школьной столовой. — Я тебя принимаю за человека, который пытается собрать себя по кускам, а получается у него так себе, — я аж подавилась и подняла глаза на учителя. — Людям нужны люди. Я перестала есть. Нет, аппетит не ушел, наоборот, я бы сейчас сожрала суточную порцию Данталиона, просто я задумалась над произнесенными словами и напомнила: — У меня не осталось таких людей, — голос предательски дрогнул, но не больше. Хватит. Хватит слёз и истерик. Для этого существует кладбище или, на крайний случай, личная комната. Довольно. — Найди, — продолжил Павел Сергеевич. — Знаешь, я не могу сказать, что у нас идеальный класс. Они все разные. Я уверен, с кем-нибудь ты сойдешься. Пусть не так сильно, чтобы ещё раз повторить свою историю, как ты рассказала мне, — «не полностью», — но попробовать стоит, верно? Верно. И то, что завтра я извинюсь перед соседом по парте, тоже верно. — Так, — учитель кинул в рот конфету и, жуя, встал. — У меня сейчас пятый урок у восьмиклассников. — А можно остаться? — наверное, вопрос прозвучал слишком жалобно, потому что иначе я не могу объяснить реакцию преподавателя. — Не говори, что тебя и родители обвиняют в смерти сына? — Да если бы, — боль привычно заскребла в сердце, но затихла, явно давая передышку. — Что, прости? — опешил мужчина. Я посмотрела на него, не понимая, что его так удивило, потом проанализировала свои слова и решила в следующий раз немного думать над тем, что я говорю. — Всё нормально, просто недопоняли друг друга, — улыбнулась я. Кажется, вышел оскал. — Ладно. Можешь поспать в лаборантской, — предложил Павел Сергеевич. Я от греха подальше отставила почти пустую тарелку, потому что снова подавилась. — Моя личная, — улыбнулся препод, — вообще раньше это была подсобка, но я ее быстро себе присвоил. Я встала и аккуратно подошла к той самой двери, что находилась у доски, толкнула её и замерла на пороге. Потому что тут, наверное, было всё, что нужно было для проживания. Старый, немного потертый, но от этого выглядящий ещё более уютным диван занимал весь противоположный к двери угол, справа от него стоял огромный застекленный шкаф, в котором было напихано столько бумаг, папок и прочей макулатуры, что среднестатистическая бухгалтерия немного позавидует. Напротив дивана, друг на друге стояли два холодильника, очень маленьких, как в отеле, рядом с ними и были свалены коробки, с которыми мужчина вошёл в кабинет. Левее от холодильников находился комод, на котором огромный комком валялись спутанные провода, видимо, зарядки разные, а ещё — я даже глазам своим сначала не поверила — лежал «Gameboy» — игрушка моего детства. Охренеть не встать. — Да это целая жилая комната, — ошарашенно оповестила я, продолжая разглядывать не результат дизайнерской мысли, а скорее попытку новичка обустроить достойную комнату в «Симс-3». Здесь всё буквально пропахло уютом. Да, было тесно, и, едва мне стало понятно, что в разобранном виде диван практически уткнётся в двойной холодильник, я прониклась к этому месту ещё большей симпатией. Наверное, между нашим двухэтажным коттеджем, в который мы вернулись с месяц назад, и этим местом я бы выбрала учительскую. — В общем, ложись прям в обуви, тут тебе не королевские хоромы, — усмехнулся Павел Сергеевич, явно довольный произведенным эффектом, — разбужу через два урока. Нормально будет? Я кивнула, а учитель жестом настоящего фокусника достал откуда-то мягкий и совсем не тяжелый пледик и укрыл. — Спи, — больше было похоже на приказ, который не понадобился, потому что едва голова коснулась твёрдой диванной подушки, как сознание тут же вырубилось. Лаборантская подарила мне первый сон без кошмаров. Едва я почувствовала легкое касание на плече, как тут же вскочила, чуть не врезавшись в успевшего отскочить учителя. — Оставим обсуждение твоего поведения до лучших времен, — рассмеялся он. Вот что я такого хорошего в жизни сделала, что мне попалось это чудо? — Давай, подъём, у нас совещание сейчас, поэтому кабинет придется закрыть. Я тормознуто, как и всегда после сна, кивнула, поднялась, разминая спину, и вышла из лаборантской, подхватывая с пола многострадальный рюкзак. — Учебники тут можешь оставить, их никто не сопрёт, — махнул рукой Павел Сергеевич. — Будешь забирать по частям. Я всё так же молча кивнула, опасаясь, что голос может меня подвести, потом вытащила из стопки учебники по истории, обществознанию и русскому и упрямо засунула в рюкзак. Подумав ещё немного, туда же отправила с трудом найденный библиотекаршей тонкий учебник по ОБЖ. Попой чую — он не понадобится. — А, Юль, — окликнул меня препод. Молча подняла голову. — Завтра у вас два первых урока — русский, а третьим идёт литра, то есть вы все мои. На русский можешь не приходить, я дам им сочинение на тему: «Как я провёл это лето». Им надо расслабиться и вспомнить прошлое, а тебе нужно попытаться его не ворошить. Отсыпайся. Я почувствовала, как в глазах скапливаются слёзы благодарности, потому что я реально не знала, откуда Стрельцов свалился на мою голову. — Сопли утри, — ехидно произнёс препод, разрушая душещипательный момент, а я даже рассмеялась. Впервые с того злосчастного дня. — Вали давай. До завтра.

***

До дома я шла медленно. Айфон предупреждал, что до выключения ему оставалось сожрать двадцать процентов и что нехрен было забывать периодически заряжать его, но я, поставив на повтор одну и ту же композицию, медленным шагам шла по полузабытым улицам. Я родилась здесь и прожила семь лет, прежде чем мы всей семьей переехали в Питер, и я влюбилась в северную столицу без памяти. Я влюбилась в её архитектуру, в её улочки, в Неву, на которую любовалась каждое утро. По выходным мы с Ариной встречались на «Чернышевской» в центре зала и вместе шли к любимому кофешопу. Там подают очень вкусный капучино с ежевичным сиропом. Арина брала банановый раф, и мы подолгу общались, просто разговаривая ни о чём, вдыхая аромат кофе, царивший в небольшом помещении, периодически втягивая в свой разговор бариста — Ксюшу или Артёма. Они жили вместе, вместе открыли своё дело и работали там посменно. Да и сейчас работают. В Питер невозможно не влюбиться. В его огни, в его по большей части хмурую погоду, в разводные мосты и, конечно же, белые ночи, в общем — в его душу. Ты можешь сбежать из Питера, как это сделала я, но Питер никогда не уйдет из тебя. Где бы ты ни был, ты будешь продолжать дышать северной столицей. Московская область. «Почти Москва», — как любило говорить большинство коренных и не очень москвичей, намекая, что, мол, и вы скоро Москвой станете. Я не хотела жить в столице. Москва по-своему прекрасна, и мне, как любительнице гребаного экстрима, этот мегаполис подошёл бы больше всего, как, например, Лас-Вегас азартному шулеру. Но всё же городок, в котором я выросла, вызывал куда больше симпатии, чем Москва, хотя бы потому, что он был родным. Уже не таким родным, как Питер, но всё же. Вот, например, продуктовый магазин, самый обычный, ничем не примечательный, но в детстве я никогда не понимала, какую магию использует хозяин магазина, что у них зимой с крыши свешиваются самые длинные сосульки. Я тогда с Владом полгорода оббегала в поисках сосульки побольше, но тщетно, видимо, для остальных магия вне Хогвартса была недоступна. Я почти дошла до частных домов, как поняла, что подавляющая часть моих радостных воспоминаний связана с Владом. Нет, бывали, конечно, плохие дни, когда мы дрались не на жизнь, а на смерть. Когда у меня появился первый парень, то он быстро испарился после разговора с братом. До сих пор не знаю, как Влад узнал, но я же, когда поняла, что виноват старшенький, в отместку расцарапала его мотоцикл иголкой. Влетело мне тогда от него знатно, а сам Владос ещё две недели ходил с царапинами на щеке. С другой стороны, мы часто были по одну сторону баррикад, вспомнить хотя бы появление Данталиона, когда мать была категорически против и маленького щенка, как мне казалось, и дальнейших поездок к бабушке в небольшую деревню в Кировской области. Забавно, что мать работает дизайнером интерьера, а бабушка была местной травницей, да её едва ли не за ведьму принимали. Наверное, от неё мне и передалась любовь к животным, которые, в свою очередь, меня тоже любили. И угораздило меня в четырнадцать лет сходить погулять в лес и притащить маленького пищащего щенка. Даже когда бабушка на него странно посмотрела, я не прекратила умолять помочь ему, да мы выхаживали Дана почти две недели. И вот стоило мне показать его родителям даже не с просьбой — с утверждением, что я его оставляю, а бабушка уже и кличку дала, как мать закатила скандал. На тот момент за моими плечами было уже несколько удачных заездов, раскуроченный в хлам японский эндуро, три перелома, о двух из которых родители не догадываются до сих пор, и навыки чуть ли не профессионального конспиратора, потому что ни отец, ни мать ещё ничего не знали о моих косяках, поэтому их крики я спокойно пропускала мимо ушей, зная, что будет по-моему, ведь переходный возраст — обострение и без того сильных черт характера, то есть наглости и упрямства. А ещё за моей спиной скалой стоял Влад, который даже не пытался выслушать аргументы матери. Он просто был за меня. Оставить малыша со странной кличкой Данталион? Ты правда этого хочешь? Хорошо. Дан остался жить у меня, и мы с братом надеялись, что в один прекрасный момент он не решит нас сожрать. Вы знали, что волчата очень похожи на щенков в самом детстве? Я не знала. Сказать, что мы рисковали, — это не сказать ничего. Одно дело — контролировать железного коня, машину, которая подчиняется каждой твоей прихоти, а другое — приручить зверя. Испытать адреналин от одной только мысли, что ты можешь не проснуться, зато с разодранной глоткой. Дан показал себя, когда Влад серьезно повздорил со своим однокурсником, а я стояла в это время у университета и ждала брата, держа в руках цепь и постоянно приказывая питомцу сесть и не отсвечивать. Волк рванул к гаражам так, что звено разомкнулось, а в плече что-то хрустнуло, и я ещё секунд пять стояла и тупо пялилась на цепь, пока женский крик не вернул меня в реальность. Только ориентируясь на испуганные лица прохожих, я умудрилась найти беглеца. Брат двумя руками удерживал Дана с такой силой, что мне сначала показалось, что он его задушит, но куда там, полуторагодовалый волк не только не подавал признаков удушения, но и грозился сорваться с ошейника и наброситься на и без того бледного и окровавленного брюнета, друзья которого в полнейшем шоке наблюдали за ситуацией. — Скорую вызывай! — приказал тогда мне Влад, и я смогла разглядеть рваную рану на животе лежащего у стены студента. Тот от шока, видимо, даже не осознал ничего. — Сидеть!!! — рявкнул на Дана брат так, что волк прекратил рычать, а ноги подкосились не только у меня, но и у друзей пострадавшего. В итоге всё закончилось, конечно, хорошо, но с тех пор у питомца был один друг и один вожак. Влада он слушался беспрекословно, меня — через раз. А ещё тогда мы повели Данталиона к кинологу, выслушали обвинения вперемешку с матом из серии «Как можно вообще оставить дикое животное дома?!» и всё-таки убедили мужчину помочь. Не то чтобы он прям сильно помог, и Дан ходит по струнке, но это уже другая история. Введя восьмизначный код в домофон, я открыла калитку, с силой прижала её, фиксируя до щелчка, и быстрым шагам пошла к дому, стараясь не оглядываться на гараж. Припев прервался, сигнализируя о том, что телефон всё-таки сел, однако я вытащила наушники только тогда, когда вошла в дом. Сложив айфон и гарнитуру на тумбочку, я бросила взгляд на зеркало и выпрямилась. По сути, ничего не поменялось: всё та же бледная кожа, красные глаза и синяки под ними, немного покрасневшие от количества пролитых слёз щёки и гнездо на голове. Всё такая же страшилка, но в глазах появился блеск, и мне, человеку, который частенько видел это подобие зомби в отражении, была заметна разница. В ладонь уткнулся мокрый нос, уже обреченно требуя, чтобы его погладили. Я посмотрела на Дана, опустилась на колени и почесала ему шею. — Прости меня, — прошептала я, садясь полностью, одну ногу сгибая в колене, а вторую выпрямляя. — Прости. Я не имела права забывать о тебе, игнорировать тебя. Мне так жаль, Дан. Золотисто-жёлтые глаза смотрели преданно, с тоской, а потом волк лизнул меня в руку и опустил морду на живот, продолжая непрерывно смотреть на меня. — Просто мне было больно, — я почувствовала, как к глазам снова подступают слёзы, но было уже всё равно. Дан заскулил. У волков голосовой диапазон, как мне кажется, шире, чем у собак, но даже я удивилась, когда питомец завыл, так жалобно и пронзительно, что дыхание сбилось. Волки не воют днём. «Кто-то тоже потерял мать, просто не осознает этого». — Я совсем забыла, что ты тоже потерял друга, — едва слышно проговорила я, склоняясь к Данталиону и зарываясь пальцами в светло-серую, редко где разбавленную бурым цветом шерсть. По отношению к этому животному страха давно не было. Он и не появлялся, если честно. Даже когда Дан впервые несильно куснул меня за ногу, и я выронила батон колбасы, который резала тогда, страха не было. Я была абсолютно уверена, что зверь меня не тронет. Чуть позже выяснилось, что колбаса давно пропала, и возник вопрос, как я, такая хреновая хозяйка, могла этого не заметить. Благодаря Данталиону мы на протяжении трёх лет жили у леса, потому что держать взаперти волка — такая себе затея. После укуса мне пришлось искать питомца в лесу, куда он и смотался, и даже тогда, гуляя по ночной опушке, я была совершенно уверена в своей безопасности. Павел Сергеевич был прав. Людям нужны люди, но сейчас мне с лихвой хватало этого тёплого комка шерсти, который теперь являлся самым близким мне существом в этом мире.