Color me like that red sunset

26.03 Что ж, сегодня снова приходили журналисты. Если быть честным, они мне порядком надоели. Всегда одни и те же вопросы, всегда одни и те же ответы. Всегда попытки попасть в мастерскую, урвать кусочек моего счастья. Я поставил пустую бутылку из-под рома на тумбу возле холста. Ну и что, что я снова выпил? Я что, не человек? Из окон бил мягкий свет заката. Самое лучшее время, чтобы закончить его. Я отбросил в сторону ткань, скрывавшую в тени работу всей моей жизни. Кто-то может подумать, что это просто очередной спонтанный образ, родившийся во сне или в суматохе городской ярмарки и не законченный до сих пор исключительно из-за лени, но никто не мог знать, кто на самом деле здесь. Я усмехнулся, представив, как школьников будут заставлять описывать свои мысли на тему «что хотел передать автор картины». И, как бы бедные дети не старались, они вряд ли когда-нибудь поймут, что же там на самом деле. Думаю, они даже не вспомнят о моём дорогом Аныль. — А ты всё смотришь мне в душу, мой старый друг. И не надоело тебе? — я провёл пальцем по щеке белокурого парня. — Знаешь, как мне жаль? Как я жалею, что ты — всего лишь образ на холсте? Что я никогда не увижу твоей улыбки? Что ты никогда не станешь живым? Что ты не ответишь мне? Посмотри на меня — мне всего двадцать три, а я уже как старик, избитый жизнью. «Прекращай пить» — говорят они. А ты попробуй перестань. Как хорошо, что мы с тобой на третьем этаже, правда? Иначе представь, сколько глаз жадно смотрели бы на тебя? Сколько людей хотели бы тебя, даже не понимая, кто ты? Ах, дорогой мой Аныль… Мне так хочется броситься к тебе в тёплые объятия, но я ведь знаю, что этого никогда не произойдет. Прости, что я редко навещаю тебя и постоянно говорю сам с собой, словно безумец. Но я не безумен. Я взял кисть, и, аккуратно увлажнив её кончик, погрузил в тянучую краску, слегка присыхающую к палитре. Его глаза уже были живыми, они будто знали и видели всё на свете. Волосы словно отдавали золотом летнего рассвета, а мягкость и бархатистость кожи будто ощущалась через холст. Чего же тебе не хватает? Может, этих веснушек, которые, словно маленькие звёзды, сияли на твоём улыбающемся лице? Может, этой маленькой родинки на левой щеке? Может, этих тонких волосков на висках, завивающихся и вечно раздражающих тебя? А может… Меня прервал настойчивый стук в дверь моей мастерской. — Кого сюда принесло?! Я не даю интервью в этот час, идите куда подальше! — Извините, господин Санхён, это я, Томас, если вы меня помните, — из-за двери раздался знакомый голос соседского парнишки. Я поспешно отложил кисть и палитру и открыл дверь. — Прости, Томас, у меня был сложный день, — я потрепал его по каштановым волосам. — Мистер Санхён, а вы уже закончили Аныля? Я вздохнул, присев на старый сундук. — Нет, дорогой друг, ещё не закончил. Хочешь посмотреть на него снова? — Если можно, — Том замялся, и я лёгким жестом подтолкнул его к холсту. Томас — соседский ребёнок, разница в возрасте с которым у нас семь лет. Я часто помогал ему с учёбой и приглядывал за ним, пока не начал писать картины. Этот мальчик был словно моим братом, таким наивным и по-детски непорочным. К слову, он и сам любил искусство, но его душа лежала к музыке. Я всегда считал, что из Томаса вышел бы превосходный скрипач, но вот его родители больше любили его игру на фортепиано. Сам же Томас всегда говорил, что очень любит оба инструмента. — Добрый вечер, господин Аныль. Как ваше настроение? Я надеюсь, вы счастливы, ведь у человека, что дал вам жизнь, сегодня день рождения. Вы ведь поздравили его, правда? И точно. Ведь сегодня двадцать шестое марта. Стало быть, мне теперь двадцать четыре. За работой я совсем забыл о своём дне рождения, ведь мои мысли с самого начала дня и до глубокой ночи занимал только белокурый Аныль. Я улыбнулся, глядя на блеск в глазах Томаса, который смешивался с алыми оттенками весеннего заката. Воспоминания снова переносили меня в былые времена моей счастливой юности. Но она была счастливой только благодаря солнечному Анылю. Я не люблю задумываться о детстве и юности, потому что это причиняет мне нестерпимую боль утраты. -…Санхён, мистер, вам нехорошо? Я осмотрелся, понимая, что выпал из реальности на пару мгновений. — Всё хорошо, Томас. Тебе всё ещё нравится, как я изобразил Аныля? — Он всё прекраснее и прекраснее. Кстати, почему вы один в такой день? — А кто придёт к никчёмному пьянице, закрывающемуся в комнате и пьющему в компании своих же картин? — Бросьте, Санхён, вы никакой не пьяница, и уж тем более не никчёмный. Вы — мой любимый художник, вы знали об этом? Мистер, вы… — Мы так давно знакомы с тобой, называй меня как-то попроще. — Хорошо. Тогда… Сан? — Принято, Томас. Кстати, не хочешь перекусить чего-нибудь? Я не ел сегодня. Аныль забирает всё моё внимание, — я тепло улыбнулся, глядя на своё незаконченное творение, извиняясь за то, что я не могу взять его с собой. — Я принёс вам… тебе кексы. Матушка сегодня решила порадовать отца, но разрешила взять с собой немного. Томас замялся, не находя места, куда мог бы присесть. — Пойдем на кухню, дружок. Я разожгу камин, чтобы мы не замёрзли там насмерть, идёт? — я осторожно приобнял друга за плечи, и, пошатываясь, поплёлся вниз по лестнице.