интерлюдия

Хосок знал, что такое голодные времена, и знал не понаслышке. Знал, каково это, когда покупаешь хотя бы сыр и хлеб, чтобы совсем не умереть с голоду, и в процессе, удовлетворяя голод, чувствуешь облегчение. Становилось так же легче, как при случае, когда он выплакивал все накопившееся. Неплохие слезы. Наверное, слезы в целях облегчения никогда не будут считаться плохими. Но всякий раз, как плакали при нем, ему самому становилось мерзко. Не хотелось вмешиваться в чужую жизнь, дабы успокоить. Наоборот. Ему отчасти и глубоко в душе хотелось подкрасться поближе и напугать человека, вывести его еще больше. Хотелось, чтобы плакали многим дольше. Слезы — это признак слабости, говорил Хосок, но только не в том случае, когда плачешь в удовольствии или от обильности радости. Слезы оттого, что тебе вдруг в голову пришло погрустить, — это отвратительно. Такие слезы он считал признаком если не душевной сломленности и непригодности к дальнейшей жизни, то хотя бы признаком уродливого искривления внутреннего устройства. Он знает, что такое времена, когда приходится смачивать колени потертых черных брюк, чтобы те казались куда новее и симпатичнее. И все ради того, чтобы не подумали о его бедности, чтобы не подумали, что вечерами он может плакать над старыми латками и ждать у моря прибоя. Он таким не был. Хосок ждал лучших времен — есть в этом доля правды, но он никогда не ждал случайного веления удачи. Сам удачливым не был и от нее приветов да ответов не ждал. Он простой человек и желания его были и есть простыми. Он хотел есть, потому что приемы пищи стали слишком редкими — раз в пару дней; он хотел принять душ, но мыло кончилось. Приходилось учиться и как можно быстрее. Приходить в среднестатистическую норму. Бедность — не порок, но с патологической нищетой были другие счеты. Хочешь что-то иметь — сделай все сам. Этому принципу его не учили родители, от друзей и знакомых он подобного тоже не слышал. Он был простым, как и его мысли. Но единственное, что хорошо он умел — кроме голодовки — это писать. На своем оголодавшем, но умеющем переключаться с запущенной нежности на принятое миром ожесточение мозге он выезжал по мере сил и полного бессилия. Окончив школу, Хосок думал, что из родного города точно стоит рвать подметки. Он не считался в кругу знакомых человеком мечтательным или скрупулезным. Но уехать, может, даже сбежать хотелось чертовски сильно. Хотелось переместиться в другой город, чтобы новые лица не знали ни его, ни его личных проблем, ни его характера. Хотелось побыть новым. Он полагал, что получится встать на ноги достаточно быстро, на деле все оказалось не так просто. Захочешь жить — начнешь вертеться. И он пытался. Меньше одежды, меньше затрат, реже есть, прилежнее учиться. Жизнь превратилась в точку на горизонте, за которой Хосок мчался изо всех сил. Что-то вроде путеводной звезды, но без помпезного блеска и пафосной подоплеки. Он хотел не быть лучшим, а быть сытым. По правде говоря, голодные люди имеют больше вспомогательных стимулов для выполнения работы. Хосок говорит, голодные люди более целеустремленны. И на самом деле это неправда. Жить и вертеться — знакомиться и учиться. Знакомства отвлекают от учебы, но он думал, что это действительно те связи, которые стоит налаживать. Выбрать манеру поведения, выбрать язык, которым ты теперь по привычке будешь изъясняться, выбрать подходящий стиль в одежде, чтобы не прослыть совсем уж смехотворно обедневшим. Он стал хорошим другом, хорошим советчиком. Стал хорошим студентом и хорошим должником. Он часто сдавался. Слишком часто опускал руки, впадал в бескрайнее уныние без объяснения на то причин. Он привык не болтать о себе слишком много. Он думал, этот его способ как-то особенно располагает людей. Они привыкают садиться тебе на уши, ты привыкаешь слушать о том, как плохо им живется — даже если знаешь, что все их проблемы полнейшая херня. Но им нужно верить, что они — центр вселенной, и Хосок позволял им в это верить. По правде говоря, Мин Юнги был человеком, который действовал с точностью наоборот. Блестящий ум, тяжелый характер, язык с костями. Он знал, как дробить чужие косточки лучше. Обычно после разговора с Юнги от человека оставался только выжженный скелет. Юнги любил напоминать людям, что они — не подарки для своих родных, а мешки с дерьмом. Когда Юнги рассказывали о душевных тяготах, Юнги выдавал простой и вполне логичный ответ: — Просто покончи с собой. Он сеял идею. Маленькая крупинка, случайно заброшенная в чужое сознание. И человек начинал понемногу видеть в этом единственный выход. Просто покончить с собой. Чтобы не было больно, чтобы не страдать больше, чтобы не переживать о том, что могут бросить. Просто покончи с собой и никаких проблем. Разрекламированное решение, шаблонное избежание последствий. Юнги был блестящим. И этот мрачный блеск слепил других. И тогда эти другие шли к Хосоку, чтобы рассказать, что живется им так плохо, и самоубийство кажется единственно верной дорогой. Хосок просто слушал. И совсем не болтал о себе. Юнги решил, что Хосок может быть неплохим другом после того, как нашел кипяченные лезвия в хосоковом чайнике. — Что за хрень? — спросил тогда Юнги: чайник совсем остыл, пар замер ближе ко дну. — Так они притупляются, — Хосок пожал плечами, — это снижает коэффициент соблазна. — Соблазна не быть живым? — Да, — Хосок улыбнулся, почесывая затылок, — соблазна покончить с собой. Юнги был сиротой, не знающей бедности. Хосок никогда не пытался сцеживать с него деньги, но у Юнги частенько просыпались родительские инстинкты: он старался всячески подкармливать Хосока, не выказывая особой заботы. Они выходили курить вместе, вместе ели. Часто пересекались в университете. Они стали хорошими друзьями. Настолько хорошими, что Юнги доверил ему даже тайну своей ориентации. Юнги тоже был простым человеком, и дела сердца для него казались слишком непосильными. Он смотрел на предмет своего обожания совершенно равнодушно, без заинтересованности. Он смотрел, как Чимин лучится и сияет. Чимин был первым и единственным, кому Юнги не посоветовал покончить с собой. Иногда Хосока посещали слишком темные мысли. Он не хотел умирать. Вообще и никогда. Может, это устаревшее веяние юношеского максимализма, но он действительно никогда не хотел умирать. Он не хотел взрослеть. Сигареты и алкоголь — это не детские шалости, это просто способ привести некоторые внутренние устройства в норму. Так сказать, смочить петли и пустить дымок в глаза, и проблемы, сложности, все это не кажется таким катастрофическим. Он слишком много думал о том, как скоротечна его юность. Хосок был склонен к тоскливости. Склонен к пустой печали. Он — доморощенный писатель, он должен был страдать, чтобы черпать вдохновение. Но вдохновения не было. Была только боль, с которой ему слишком тяжко жилось. Он хотел освободиться, но не знал как. Он ни слова не говорил Юнги. Ни слова не сказал Чимину. Юность, нежелание становиться чем-то большим и развитым, сердечная горделивость. Зачастую все валилось на него полнотой и сразу. Его перегибало, как микрофонную стойку, и валило на постель. Без слов, без еды, с редкими походами помочиться, но так он мог проводить недели. Никакой учебы, перекуров, социальных взаимодействий. Ничего из этого. Много слез, много самоуничижения. Вот причина, по которой Хосок считал себя уродливым. Его эмоциональный фон был совсем не к черту. С окончанием университета Хосок здорово изменился. Юнги был тому помощник. Юнги подтолкнул его к выходу из некоторых бедственных положений. Хосок начал писать мелкие статейки, за которые получал деньги. Пошел в официанты. Совмещать работу с учебой было просто, он начал относиться к учебному процессу как к ерунде, и это здорово упростило ему жизнь. Голод не превращал Хосока в заядлого активиста. Голод отнимал силы. Хосок валился на постель все чаще и чаще. Лень родилась не вперед него, но они могли бы посоревноваться. Писать дома было и есть удобно. Сейчас он занимается именно этим. У его друзей свои проблемы, но у Хосока практически нет проблем. Первое, что он сделал, когда получил свою первую достаточно крупную сумму, — это купил много еды. Так много, что даже Юнги сказал, что на одну его рожу с лихвой приходится. На вторую сумму купил новую одежду. Много новой одежды, которая относительно, но нахрен ему не сдалась за выработанной в студенчество практичностью. О, он был так счастлив. Жизнь наконец-таки села правильно и была точно впору. По мере своего становления на ноги, по мере знакомства с новыми людьми он столкнулся с другой проблемой. Вполне, кажется, решаемой, но все же проблемой. Все вокруг любили что-то или любили кого-то. И Хосок не имел понятия, как они это делают. Секс — это просто. Хосок рассуждает пространственно, наверное, но секс — это самое тупое явление во всем мире. Элементарнейший процесс, сопряженный с рядом инстинктов. Размножение, семейность, надежность. Может, он не был надежным человеком. Может, он не любил прославленное душевное единение. Со временем все поддается извращению и искажению, и секс не стал исключением. Однополые отношения, давление, неимение прав — все это пустое блядское бахвальство, Хосока тошнит от этого дерьма. Никто из его друзей на самом деле даже не знал, что Хосок гей. Никто не знал, каким он может быть в отношениях, как улыбается, когда влюблен. Потому что Хосок никогда не влюблялся. И он, наверное, никогда не сможет влюбиться. Он в принципе не знает, что такое любовь. Нет, он видит что-то в глаза Юнги, когда тот смотрит на Чимина, он чувствует тепло, когда Чимин не может говорить о Юнги без улыбки даже спустя столько лет. Наверное, между ними как раз и то, что называют любовью, не перешедшей в рядовую привычку. Любовь. Что за странное слово? Такое… объемное, всепоглощающее. Порой болезненное, но разгоряченное и совершенно непостоянное. Хосок любит свою маму и очень любит свою сестру. Чертово слово. Сука, такое тупое слово, Хосока так злит эта долбанная неопределенность. Он не понимает, что говорит, когда с пожеланием маме добрых снов бросает «я тебя люблю». Он — ее ребенок. Он — ее опора, и сейчас достаточно стабильная опора, с приличным доходом и положенным жильем. Он любит ее, но что это значит? Он по-настоящему не понимает, когда произносит это вслух. Хосок просто не говорит об этом. Не говорит, что, кажется, он ничего в этой жизни не любит. Эти пустые размышления загоняют его в тупик. Он начинает мало есть и много писать. Помимо выполняемой работы он создает «Мойст». Простецкая история о потливом гее и мальчике с сережкой. Юнги и Чимин вышли доподлинно идеальными прототипами. Простецкая история о любви, коих множество. Но он создал что-то свое, и впервые — объемное. У него нет почитателей, но есть свои страницы в журнале. Намджун отдал их по дружбе и по замеченному за Хосоком потенциалу. «Мойст» выходил по половине главы каждый четверг. Блистательная часть хосоковой карьеры. Истории о любви любят все. Хосок спрятал себя, свои мысли и просто написал то, что все бы хотели иметь. Геев могут не принимать при реальных обстоятельствах, но на страницах книг или журналов для снобов их редко осуждают. Никаких сослагательных наклонений, к бумаге можно отнестись как к ошибке, если с нее нечего взять. Хосок старался писать так, чтобы даже человеку, далекому от изъясненной темы, было интересно. Он был достаточно умным, чтобы изготавливать словесную красоту без общепринятых штампов. Он писал эротику и никогда — грязный секс. Он писал о трепете и никогда — о разбитом вдребезги сердце. Хосок написал одну из лучших историй о любви, хотя сам в своей жизни ни разу не влюблялся и не любил. Если кто-нибудь узнает об этом, начнется нескончаемый поток жалости. Пять лет скорби, пять лет оргий, все это дерьмо ни к чему не приводит, чертовы слова не вяжутся, Хосок поджигает блокнот, в котором почти начал описывать свою жизнь со времен учебы в университете. Он достаточно вспыльчивый человек. Достаточно порывистый и страстный. Вот почему у него никогда не было проблем с поиском потенциальных партнеров для секса. Это просто. Ему нравится знакомиться, но не нравится быть очаровательным. Он ведь действительно не очарователен. У него дрянной смех и такой себе распорядок дня. Когда он работает, еда забывается. В его квартире накурено и захламлено. Но ему, как и всем людям на этой планетке, время от времени хочется чужого тепла. Он выглядит хорошо только для того, чтобы кто-то купился на него на одну ночь. И это по большей части работает. Хосок называет Юнги и Чимина небольшой, но все-таки семьей, частенько вхожей в его дом. Он дал им ключи после того, как Юнги нашел его на полу в ванной с выбитыми передними зубами. Хосок не вставал с постели и ничего не ел почти неделю. Доведенный до истощения организм дал сбой. Хосок упал в обморок и не очень удачно: прямо лицом в кафель. Минус четыре зуба, разбитые в срань губы и унизительные приемы пищи. Чимин готовил для него каши и супы, которые особо не нужно пережевывать. Он кормил Хосока с ложечки, и Хосок плакал, пока ел. Ничего более унизительного в его жизни еще не было. И на самом деле это неправда. Есть эпизод из его подростковой жизни, который он вспоминает с легкой болью в сердце. У этого «эпизода» есть имя, есть привычки, есть забавная улыбка и большие глупые глаза. Этот «эпизод» читал стихи наизусть и всегда выглядел с иголочки. Хосок не был влюблен в него и не любил его. Но расставание выдалось не просто тяжелым. Оно было отвратительным. Мерзотность состояла не в самом факте разрыва отношений, а в том, как все это состоялось в итоге. Хосока — безвинного парнишку, действительно безвинного — облили дерьмом и выставили в поганом свете. Самоощущение, самооценка, все это пошло коту под мошонку. Восстановиться было сложно. Но Хосок по уму своему провернул все настолько грамотно, что никто из окружения толком и не понял, что разрыв, как таковой, все же состоялся. И это эпизод, о котором никто не знает. Вхожее семейство часто приходит в гости совсем не с гостевыми привычками. Оно и правильно, им комфортно здесь. В хосоковом доме может не быть абсолютного порядка, но они просто делают скидку его таланту. Мол, такому творческому отродью нужен срач. Нужно носить в себе хаос, чтобы быть в состоянии родить танцующую звезду. Это то, что повторяет Юнги. Под словами Хосока часто сокрыта какая-то кровь. Разбитый нос, покоцанные пальцы или порванный зад. Всегда есть какая-то загвоздка, сподвигшая его написать ту или иную историю. Чимин говорит, великие и прекрасные вещи не появляются из светлого и радостного. Чимин умный малый, который видит суть вещей, пусть и не распространяется об этом. Некоторые видят только чиминов рот или чиминов зад, но он больше, чем просто фундамент эротических снов. Истинную сущность света можно разглядеть только в негативе. В нем свет раскрывает себя с темной, практически демонической точки зрения. Возможно, таким образом Чимин просто пытается оправдать хосоковы манеры, а возможно, действительно придерживается этого подобия философии. Но тем не менее. Он прав. Хосоку должно пережить какое-то дерьмо, чтобы написать что-то достойное. Они приходят с травкой. Мама Чимина раньше выращивала ее, теперь это делает Чимин. Говорит, это строго с медицинской точки зрения, потому что иногда у Юнги шалят нервишки и его нужно чем-то успокаивать. Приводить его в чувства постоянным сексом иногда сложно. Поэтому Чимин решил поступать по-своему. — Мне нужно что-нибудь свежее, — вздыхает Хосок, Юнги усмехается рядом, слюнявя косяк, — свежее, как долбанный первый снег. — Тебе нужно развеяться, — Чимин ставит бокал с водой и льдом на стол, — ты тут буквально плесневеешь. — Мне нужно… Что мне нужно, Юнги? — Хосок улыбается, устроив руку на лопатке Юнги. — Покурить, поесть и поговорить, — тот подает Хосоку косяк. — Деньги заканчиваются, нужно работать. — Ты постоянно работаешь. — Нет, единственное, что я делаю постоянно, — это курю, — Хосок смотрит, как вальяжно покачиваются льдинки в бокале, — на самом деле единственное, что я умею, — это писать и ебаться. — Это умеют все, — Юнги подносит зажигалку. — Но не все так хороши, как он, — Чимин сыпет травку на папиросную бумагу. В чем-то Чимин опять-таки прав. Хосок отлично пишет. Они не знают всех тонкостей его постельных дел, но Хосок думает, что Юнги на самом деле уже давно в курсе: Хосок грешит оглядыванием выдрессированных парнишек. Тех, что с иголочки одеты, читают стихи и совсем не курят. Нравятся ему брендовые щеглы. И он встречает одного такого в клубе. Лиловый дымок разъедает глаза и оседает даже на лице. Ему нужно пару шотов или бутылочку пива с лимонной долькой, застрявшей в горлышке бутылки. Чтобы потом этот чертов лимон застрял в его глотке, и он мог бы отболтаться легкой тошнотой от минета. Он никому не сосет в условиях, не располагающих кроватью и домашним комфортном. Прагматичный сгусток самобичеваний, но Хосок живет так двадцать три года. От самого своего рождения он прогадывает все, что только можно. Даже вылез из лона с пуповиной вокруг шеи. Чуть не удушился, но разорался и выжил. Вот так и бывает. Голодные слабаки рвутся в горы — покорять вершины и брать первые места. Итак. Он написал хорошую историю о любви, о которой ничего не знает. Но его история — личная и независимая — самая безынтересная, сухая и пустая. Он не кичится тем, что создал. Но жаба душит: его героям на этом поприще везет больше, чем ему самому. Никакой справедливой доли в отношении автора. В клубе он знакомится с Тэхеном. Большие глаза, потрясающая улыбка — игривая, осторожная, ненавязчивая. Тэхен говорит, что делать восковые фигуры — это искусство, сравнимое с природными силами. Хосок понимает, что ему заливают лютую хероту, но он продолжает слушать. Как делал это всегда. — Материал гибкий, плавный, одно неловкое движение, и ты получаешь урода, который вызовет слезы у любого созерцателя выставки, — Тэхен жестикулирует рукой с пустой рюмкой. — Искусство, вызывающее слезы отсутствием красоты, — это никому ненужное искусство. Никто не заплатит за шоу уродов. — Ты ничего не мыслишь в искусстве, — Хосок морщится от водки, от которой скоро начнет штормить. — Я понимаю в деньгах. Знаю, сколько стоит мой материал, знаю, сколько уходит на побочные расходы. Все, что в этом мире нужно понимать, — это деньги, — Тэхен лениво пожимает левым плечом — Хосок замечает, что делает он это только левым плечом. Тэхен левша. Его ухмылка, его движения, его взгляды — все с левой стороны. Справа налево. Право налево. Право на «лево». Вышло бы неплохое название. Когда Хосок поднимает голову, чтобы бросить тухлый взгляд на толпу, он видит знакомое лицо. Или ему кажется, что он видит знакомое лицо. Вероятнее всего, действительно кажется, потому что его зрение оставляет желать лучшего. Но на секунду от этого видения ему становится нехорошо. Ладони вмиг потеют, живот начинает скручивать. Что-то среднее между паникой и предвкушением полной разрядки. Знакомое ощущение, почти ностальгическое чувство. Он подбирается, зачем-то прокашливается и в сторону толпы больше не смотрит. Они с Тэхеном слабенько надираются. Тэхен рассказывает о Тюссо, Хосок — о Гамсуне. Каждый о своем, но тема в результате сводится к нехватке денег и продолжительном голоде. Так всегда. Творческие люди без влиятельной поддержки превращают талант в порок. Бедность — не порок, нищета — вот так настоящая проказа. Что Хосок, что Тэхен, они оба повязаны на этом. Дерьмовая участь, если голова пригодна только к абстрактной херне. Они недолго танцуют. Хосок успевает разобрать тэхенов рот по словесным составляющим. Тэхен старательно, усердно ощупывает его, чтобы, вероятно, после произвести на свет какое-нибудь восковое уродство, которое вызовет у смотрящих слезы и совсем не отяготит карман приятной доплатой. Между поцелуями Хосок хватает воздух и чужой пристальный взгляд. Он смотрит на лицо, которое не видел около трех лет. Эпизод… о, это не тот эпизод, который он хотел бы вспомнить. Он не хватает Тэхена за руку, но берет его лицо в ладони и четко проговаривает, что они должны уехать сейчас, чтобы продолжить их маленькую вечеринку дома, в условиях более комфортных, удобных и подобающих. Тэхен посмеивается непринужденно. — Ко мне или к тебе? — спрашивает он. Хосок нервно улыбается: — К тебе, если есть выпивка. — Всегда есть, — Тэхен ловко подмигивает. Пресная история о том, как они выбираются из жерла толпы. Занудная история о том, как они вылавливают такси. Эта улица как Красные фонари в Амстере, но тут драк, крови и мочи побольше. Хосок чувствует, как что-то начинает идти не так. Его желания рассеиваются как дым в воздухе рядом курящих. Все кажется тягомотным. Он ждет чего-то… потрясающего. Какого-то взрыва, чего-то яркого. Чтобы не осталось сомнений в том, что эту жизнь стоит проживать. Он ждет, что вот сейчас Тэхен повернется, и он влюбится в эти глаза, улыбку и ум. Но этого не происходит. — Хосок! Его глаза бы вылезли на лоб, будь он тем же школьником, которого «эпизод» размазал. Его нутро сжимается, лицо морщится, пока он торопливо лезет за Тэхеном в такси. Тэхен просит водителя давить на газ, Хосок попытался бы изобразить нетерпение и радость от предстоящего, но он просто вталкивает взгляд в сидение впереди себя и замирает. К окну такси припадает пьяное тело, которое Хосок знает. Знает и помнит, несмотря на то, сколько прошло времени. Чонгук прижимает ладони к стеклу, чтобы было виднее. Перебирает какие-то слова губами — Хосок видит их как потайные смыслы в междустрочье. Чонгук прижимается губами к стеклу за секунду до того, как машина трогается.