интерлюдия

Наверное, у Хосока сформирован некий идеал взаимоотношений по подходящей ориентации. Его собственный образ жизни не котируется, потому что это полнейший хаос. Лично в его понимании, конечно же. Но его идеал — это отношение Чимина к Юнги и наоборот. Он достаточно насмотрелся на то, как чувство, такое общее и такое теплое, поглощает, сплачивает и меняет. Не основательно, но определенные черты точно меняются. Они таскают одежду друг друга, пользуются общим набором фраз, редко перебарщивают в открытой нежности, оставляя ее междусобойчиком дома. Они внимательны друг другу. Учитывают настроение, предпочтения. Знают, как подстроиться в случае чего. Это ценно в хосоковых глазах. Он хотел бы иметь что-то такое, но он по-настоящему не в курсе, что такое любовь. Тэхен в постели оказался одним из «лучших людей», о которых Хосок когда-то по молодости своей наивной распылялся. Тэхен, как и Хосок, берет свою часть удовольствия и старается забрать побольше боли партнера. Хосока такие контакты прельщают больше всех. После он чувствует насыщение, аппетит и облегчение. Как будто он все еще не лишен чувствительности. Тэхен целовал его правильно, имел его правильно. Все было здорово, и, когда приходит время уйти, Хосок не чувствует неудовлетворение. Тэхен уснул на боку, лицо спокойное, расслабленное. Красивое. Иногда Хосок задумывается о том, чем ему удается привлекать таких красивых людей. В нем самом от красоты мало, все организованное — чистой воды фасад. Может, привлекает доступность; может, привлекает его способность вставить правильное слово в нужный момент. Он разглядывает Тэхена, ведет пальцем ото лба до кончика носа, и Тэхен немного хмурится. В нем нет совсем ничего детского. Мужественное лицо, прекрасный разворот плеч, хороший член, обходительные пальцы. Хорош собой. Хосок думает, смог бы он полюбить Тэхена когда-нибудь. Нужна бы была вообще Тэхену чья-то любовь? Они с Хосоком подозрительно похожи в стремлении прожечь жизнь. Вместе с тем похожи отчасти в желании наступить жизни на лицо, чтобы оставить хоть какой-нибудь свой след. Как-то Намджун во время редакции хосоковой работы вдруг начал размышлять вслух. Хосок сидел на мягком кожаном диванчике в углу и рассматривал папоротник в декоративном горше. Намджун дотошен, когда дело касается пыли: на листочках ни следа грязливости. В его кабинете всегда приятно пахнет. Свежо. Как при первом снеге. Намджун сказал, что человек, который пишет такое мягкое и любленное, должно быть, сам находится в подобном состоянии. Хосок спросил, с чего Намджун это взял. Это же ведь просто слова, на них легко сыграть, солгав. — Ты нежен. В обращениях нежен, внимателен. Постоянные твои повторы. Ты как будто заставляешь меня полюбить этого героя тоже. И я влюбляюсь в него, потому что ты влюблен в него. Такую любовь не каждый испытает, но каждый хочет испытать, — Намджун всегда был щедр на похвалу, если той есть место. Хосок только кивнул — без усмешек и препирательств. С Намджуном невозможно спорить: он знает так много, что в большинстве случаев он действительно оказывается правым. Хосок был нежен с Тэхеном. Как и Тэхен с ним. Возможно, им суждено было вот так пересечься. Они, похожие и прошаренные в некотором распутстве, могли бы сотворить что-то стоящее. Не дорогое и не прекрасное, просто стоящее. И эти мысли Хосоку вдруг не нравятся. Не нравятся потому, что он отвлекается на «эпизод» в своей голове. Они познакомились, когда Хосок трясся в автобусе с платьем сестры, которое он забрал после церкви. Иронично выкрашено, но Хосок всегда молился только о любви. Хосоку в то время оставалось полтора года до окончания школы. Не так много, не так мало, но он давно решил, кем хочет быть. И вот он, молодой и напористый не там, где надо, сталкивается взглядом с парнишкой в костюмчике. Иронично выкрашено, летний разгоряченный автобус, дышать нечем, и этот парнишка, который здесь своим видом вообще не в кассу. Хосок смотрел на него и думал о том, как должна выглядеть его девушка. Наверное, она брюнетка. Среднего роста. Милое, совсем смазливое личико, чистая кожа. Она, наверное, закрашивает свои родинки и пристально следит за тонкостью фигурки. Она любит каблучки и приталенные платья. Симпотяжка. Такая бы точно подошла этому парню. А потом этот парень пристально смотрит на Хосока и вдруг заискивающе улыбается. Очаровательная улыбка, заставившая тогда Хосока с чего-то отвести глаза в сторону. Хосок переключил песню и отвлекся на музыку, но чувствовал, как на него украдкой бросают взгляды. И он вполне самоуверенно решил, что в эту игру непременно могут играть оба. Он смотрел прямо в глаза, практически не моргая. Смотрел и думал о том, что этот парень не имеет права тыкать его в несовершенство внешнего вида. А выглядел Хосок хуже, чем так себе. Потом в автобус зашла пара грудастых красоток. Они действительно были симпатичными. Может, дело в наебательном бюстгальтере, может, еще в чем, но выглядели они горячо для тех, кто в абсолютном поиске тепленькой самочки. Хосок думал, этот парнишка переключит свое внимание на них. Но он продолжал смотреть на Хосока. Он — вежливо, аккуратно, обходительно — спросил десятью минутами позже, можно ли познакомиться с Хосоком. И тот был потрясен. Мягкое потрясение. Как свежая выпечка или махровый плед. Приятное потрясение. Каштановые волосы, линзы зеленого цвета, темно-синий костюм и чистые туфли. Чонгук тогда неловко достал тетрадь по физике, чтобы Хосок написал свой номер телефона. — Только напиши свой, ладно? — Чонгук улыбнулся тогда мягко, почти робко, и Хосок передумал писать последнюю пару цифр липовыми. Спустя часа два Хосок получил от него первое сообщение. Хосок поднимается с постели, сдвигая одеяло в сторону. Одевается на кухне, чтобы не шуметь. Голова немного гудит, тело вялое. Он хочет принять душ и устроиться в своей постели. Хочет перекусить чем-нибудь вредным и покурить во время еды. Да, есть бытовые вещи, которые он любит. Опять же. Что такое любовь по отношению к ним? Это приверженность? Если ты отдаешь чему-то предпочтение, можешь ли ты сказать, что ты любишь это? Он вздыхает и сжимает челюсти. За последние полтора года «любовь» как понятие своей абстрактностью, полнейшей неопределенностью не дает ему покоя. На квитанции об оплате коммунальных услуг он пишет свой номер телефона, но не пишет имя. Если Тэхен захочет, он сам вспомнит. Эта бумажка прикреплена магнитом к двери холодильника. Прямо перед носом как перед фактом. Тэхен может согласиться на авантюру, а может отказаться за ненадобностью. К итогу никто из них не прогорит. В шесть утра здорово пахнет на улице. Понемногу в своем стиле написания Хосок отходит от постоянного оформления запахов героев. Это не выматывает, но зачастую читатели просто не знают, как что-либо пахнет. Пустая трата времени и энергии на то, что люди в конце концов не поймут. Он ищет ближайшую забегаловку по картам, идет по синим точкам. Заказывает фаст-фудное дерьмо, которому очень рад. Побольше картошки и соуса. Не хватает какого-нибудь коктейля, чтобы совсем извратить вкус, но было бы здорово. На такси добирается до дома, отпирает дверь. Набор сухих действий, которые он так любит прописывать, чтобы читатель понял, насколько все на самом деле пресно и обыденно. Принимает душ в тишине. Распаривается до хренового состояния и опускается ниже, чтобы перевести дыхание. Не включает воду попрохладнее, а просто садится ниже. Когда он приезжает к матери погостить, ему нравится принимать ванну. Здесь, у себя дома, он кажется более взрослым и прагматичным. Последнее вызывает в нем улыбку. Прагматичность. Сложное слово. Мама как-то раз села напротив него и сказала, что услышала по телевизору «ортодоксальный». Хосок рассмеялся, потому что мама произнесла это по слогам. Она такая забавная у него. Требует много и неимоверно много дает. Нехватка денег была постоянной, но она старалась для семьи. Все в нее несла. Он раскрывает окна, чтобы все проветрить. От него пахнет мятной пастой, и сигаретная затяжка особенно ощутима. Прохладно. Слабый ветерок. Пахнет приятно. В его голове вертится какая-то подслушанная песня, и он мысленно прокручивает ее несколько раз, пока жует. Сигаретка лениво тлеет. Вот так уходит время, так уходят деньги. Ленивые траты на ветер. Прискорбная жизнь, но Хосоку не на что жаловаться. Как он говорит и пишет, если человек видит проблему, он решает ее. Если он не решает ее, значит, нет проблемы. И этот человек может засунуть язык себе в задницу, чтобы перестать жаловаться. Он вспоминает, как однажды ночевал у семьи. У Чимина и Юнги. Как ты ни крути, а «Мин» их точно объединяет. Чимин повадился готовить на утро оладьи. Юнги не из сладколюбивых. Из тех, кто кофе пьет без сахара. Но была и есть у него одна маленькая слабость — помимо чиминовых щек: оладьи с медом. Много меда. Слишком много, по хосоковым меркам. И Чимин научился их готовить, чтобы угодить. Он добавлял малину и масло, если Юнги вставал не с той ноги. В обычные дни это просто мед, иногда — орехи. Чимин любит музыку. Всякую музыку, под которую можно танцевать. По утрам в их доме всегда тихо: сон Юнги нельзя тревожить, он и так ложится поздно, а просыпается очень и очень сложно. Чимин повадился включать себе музыку в наушниках и петь тихонько под нос. Хосок тогда встал позже Юнги и застал очаровательную картину на кухне. После этой картины ему захотелось покончить с собой. Юнги забрал один наушник себе, прижал Чимина ближе. И они танцевали. Толком это не назовешь танцем: простое переминание с ноги на ногу. Чимин хихикал, когда Юнги сонно терся своим кончиком носа о его. Они были такими… Это горько. Смотреть на такое и по-настоящему трезво и объективно понимать, что подобного у тебя самого никогда не будет. Чимин соткан из нежности, а Юнги соткан из интуитивного чутья защищать эту нежность. Между ними не абсолютная гармония. Но они находятся в любви и балансе. Хосоку было неловко их останавливать и вообще как-то вмешиваться в ситуацию. У Чимина были пальцы в меду. Они поблескивали тогда. Он был аккуратным, чтобы ненароком не испачкать волосы Юнги. Хосок тогда просто отвернулся. Он время от времени считает себя одиноким. Это помогает ему писать больше. Он, будучи одиноким, физически плодотворен. Он не отвлекается, спокойно себе выполняет ту работу, которую должен выполнить. Он решает набросать пару строк. Ничего не получается. Он трет лицо руками, трет глаза. Значит, не в этот раз. Ложится спать сытым. Постель пропахла сигаретами, белье надо бы сменить. Он просыпается ближе к трем часам дня. Спину ломит, вставать совершенно не хочется. Можно прогуляться до ближайшего магазина за пивом, чтобы потом сидеть на балконе и снова думать о том, какой он неудачник. На телефоне несколько сообщений от Намджуна: предлагает встретиться, чтобы обсудить работу Хосока, выход которой они остановили из-за самого Хосока. У него не существует вдохновения. Он убедился в этом, когда стал старше. Есть энтузиазм, который почему-то называют вдохновением. Простая эмоция, свойственная всем и каждому. Но сейчас что-то в самом Хосоке хрустит как залежавшиеся крошки хлеба, попавшие на зуб. Он не может писать. Он не может закончить ни одну из своих работ. Он перечитывает старые и дописанные, и все они посвящены любви. Он ни черта о ней не знает, но не перестает о ней писать. Какая-то дефективная увлеченность собственной безнадежностью. Влюбленные и любящие люди бередят его раны. Но никто не может сделать ему больно так сильно, как он сам. Он, наверное, никогда не устанет писать о любви между Юнги и Чимином. Он соглашается встретиться с Намджуном через пару дней, обещая принести новую часть. Которую он никак не может из себя выдавить. Иногда в Хосоке много гноя, но не того, который нужен. Воскресной ночью он снова собирается в тот клуб, потому что Тэхен не решился отреагировать на его смелый поступок. А этот поступок был достаточно смелым: Хосок был настроен на продолжение их картонного банкета. Возможно, они бы могли отужинать в каком-нибудь скромном ресторанчике, обсудить стремный артхаус. Хосок бы попытался объяснить что-то в «Я — начало», а Тэхен бы мог сказать, что это совершенно бесполезная история. Или Хосок бы рассказал про «Догвилль» и габариты человеческой низости. Он может бесконечно проигрывать вероятные сценарии в своей голове, но в реальности ничего из этого не будет. Он так и останется один. Со стойким ощущением невозможности быть влюбленным. Со временем ведь перепало влюбиться даже Сокджину. А Сокджин ничего в этом мире не любил, кроме легких наркотиков и своей компании. Не всем везет, видимо. Он заказывает на баре двенадцать шотов: в шести из них — водка и клюквенный сок, в шести — водка, клюквенный сок и абсент. Быстро пьешь, а мажет плавно. Он хочет не напиться в позорную срань, но выпить так, чтобы не осталось ни сил, ни желания размышлять о чем-нибудь сложном. Мажет действительно медленно. Он поднимает руки вверх, потягивается. Сердце грохочет вместе с тошнотой и музыкой. На баре спокойно не покуришь: рискуешь зацепить кого-то сигаретой. Он выходит покурить на улицу и думает о том, как неплохо бы вышло, напиши он историю о парне, который кромсает свое лицо, и о парне, который болен СПИДом. Вышло бы совсем недурно. Он чешет короткостриженный затылок и навскидку прикидывает, каким бы мог быть объем этой работы. — Эй, привет, — его разворачивают за плечо. Хосок ориентируется по ситуации большую часть своей жизни, ведь если ты обмотан пуповиной, особо выбирать не приходится — ты либо задыхаешься и умираешь, либо орешь, подавая признаки жизни и прося какой-никакой помощи. Он стряхивает пепел с сигареты и делает немного удивленное лицо. — Боже, Чонгук, — он даже выдавливает улыбку, — какими судьбами здесь? Нет, Чонгук, какого хуя ты здесь, когда я уехал из нашего общего города? Ты не должен был лезть сюда, чтобы снова сломать мой мозг. Абсолютная неправда. Хосокова гордость — подделка, лажа, туфта. Хосок — одна большая фикция. Подделки не умеют любить. У них подобное не в чести. — Здесь — это о клубе или о Сеуле? — улыбается он. Чонгук похудел. Черты лица зачерствели, окаменели и стали постоянными. Все тот же нос, который Хосок любил целовать, потому что Чонгук мило морщился и улыбался после. Неплохой костюмчик. Хосок предлагает ему сигарету, и он вежливо отказывается, ловко отмахнувшись. — Насчет клуба все понятно, но насчет Сеула — не совсем, — Хосок пихает руку в карман пальто. — Я здесь по работе. Направили на объект. Все также рисую, — и как бы невзначай, — помнишь? Конечно, помнит. Куда б ему забыть такое. Чонгук носил с собой блокнот в клетку. В этом блокноте по сантиметрам вырисовывал то, что видел. Они сидели на лавочке в безлюдном старом парке. Хосок любил закидывать свои костлявые ноги Чонгуку на колени. И это ни капли ему не мешало: он все также продолжал увлеченно рисовать. Хороший проектировщик. Или кем там господь-инквизитор заделал этого недоделанного сердцееда? — И давно ты тут рисуешь? — Четвертый месяц как, — Чонгук невинно пожимает плечами. — Какой кошмар, — усмехается Хосок. Настроение испаряется, испорченное и резко прогнившее. «Эпизод» этот портит кадр целиком и полностью. При раскадровке лучше бы его вовсе вырезать. Но Хосок не сможет: он до сих пор смотрит на него голодными глазами. Глупо отрицать влечение, которое было постоянным. Хосок хотел секса, и взрослый Чонгук давал ему секс. Так много секса, стихов и вони подпаленной туши. Хосоковой туши. Он делает вид, что в порядке. Признаться честно, он рад видеть Чонгука, хоть немного и напуган. Он рад видеть его, но уже мысленно представляет, как бы они смотрелись в постели теперь — когда они взрослые и немного успешные. — Кавалера твоего не парит, что работаешь на отъезде? — под «работой» саркастично предполагает пребывание в столичном гей-клубе. — Какого кавалера? — Чонгук щурится, в целом выглядит так, будто пытается понять, что он упустил. — С которым ты встречаешься? — Хосок косо улыбается, бросая сигарету. — Или кончилась твоя хваленая любовь? — А ты такой же колючий, — Чонгук складывает руки на груди. Хосок трет набритые щеки и говорит: — Я так не думаю, только с утра побрился. Разве не видно? И он выставляет щеку напоказ, делает полшага вперед, к Чонгуку. Чонгук игриво тянет улыбку, касается щеки, привычно устроив ладонь, и трет кожу большим пальцем. — Видно, — он смотрит Хосоку в глаза, — умница. Хосок отвешивает ироничный поклон, чтобы развернуться и уйти, когда разговор не имеет смысла и причин быть продолженным. И не хочется спросить, зачем Чонгук тогда припал к окну. Выглядит все ясным: просто хотел привлечь внимание знакомого лица среди толпы. — Хосок, эй, стой, — Чонгук хватает его за плечо, — может, дашь номер? Увидимся как-нибудь, поговорим. Серые брюки, белая рубашка, пиджак, накинутый на плечи. Большие глупые глаза, длинные ресницы. Тот же кончик носа, который Хосок когда-то целовал. Он не любил держать Чонгука за руку. Но любил чувствовать его пальцы в себе. Любил чувствовать Чонгука в себе — не только физически, но и морально. Ему нравилось, когда Чонгук — технически подкованный человек — начинал блистать знаниями. Хосок старался все запомнить, потому что так поступают люди в отношениях. Они запоминают мелочи, которые важны партнеру. Их лето было прекрасным. Каждый в этой жизни платит за себя. Единственное, о чем думает сейчас Хосок. Каждый платит за себя сам. — Конечно, — Хосок улыбается. — Только свой номер, да? — Чонгук достает телефон из кармана брюк, и Хосок с улыбкой и простеньким кивком вбивает цифры. Они прощаются скромно и обычным «когда-нибудь встретимся». Дома он звонит Юнги. — Хосок, время, — стонет Юнги. — Тебе позвонит или напишет один странный перец, — Хосок подкуривает сигарету с порога, не успев даже толком разуться, — отшей его, ладно? — Что за перец? — слова звучат на выдохе: Юнги начинает просыпаться и врубаться в ситуацию. — Просто один перец. Ответь грубо, — Хосок вешает пальто, — ну, знаешь, ответь в своем стиле. Каждый платит за себя. На самом деле Хосок давно за себя заплатил. Платеж прошел. Может, даже успешно.