интерлюдия

Хосок думает, в возвращении домой отчасти есть какая-то прелесть. Какое-то предвкушение домашнего уюта, заботливого отношения и семейного комфорта. Мама не приезжает на вокзал, чтобы встретить его; сестра не срывается с запланированного, чтобы помочь с вещами. Хосок привык к тому, что теперь их жизнь напрямую не связана с постоянным обеспечением его удобств. Это нормально, это хорошо и это правильно. Это значит, что они в какой-то степени воспринимают его, как вполне взрослого и состоявшегося человека. По крайней мере ему хочется в это верить. К вокзалу он вызывает такси, курит на остановке, поглядывая на чемодан. Машина подъезжает, водитель помогает загрузить огромный бордовый чемодан в багажник. Да, возможно, Хосок взял с собой слишком много вещей, некоторый и вовсе окажутся ненужными, но дело тут только в том, что вещи дома у мамы представляются практически негодными для носки. В машине пахнет цитрусами и дешевым табаком. Хосок приоткрывает окно, чтобы проветрить сгущенность смешанных ароматов. Его чувствительность к запахам иногда является больше минусом, чем плюсом. Он из тех, кто может осудить человека просто по тому, как тот пахнет. Даже если человек в целом выглядит достаточно хорошо. — Хосок-и, не ты ли? — спрашивает водитель, приглядываясь к Хосоку через зеркало. Хосок — как и всегда — выжимает из себя любезную улыбку, попутно изображая общее непонимание ситуации: — Да… Простите, мы знакомы? — Косой, — мужчина улыбается широко так, ярко, — не припоминаешь, что ли? — Нет, извините, — Хосок отворачивается к окну, чтобы намекнуть на завершение этого странного недоразговора. — Я друг «Грача», ну. «Грач» — это забавно. «Грач» — это прозвище хосокова отца. Были у его папашки дела по молодости — и не всегда законные. Какая-то банда каких-то грифов когда-то держала половину города, срубая деньги со всякой дряни. Хосок как-то в коридоре наткнулся на рассадник травки, сказал по незнанию бабушке. Бабушка подняла крик и ор. Растения сожгла, в землю насыпала соли для пущего эффекта. И на такую херню Хосок натыкался не единожды. На подозрительную коллекцию холодного, на разговоры отца с друзьями по свершениям. — Как там отец? — спрашивает мужчина. Хосок вздыхает, нехотя обращает свой взгляд к нему: — Не знаю. Честно говоря, мы не поддерживаем связь. — Он давненько в городе не появляется. — Я, правда, ничего о нем на данный момент не знаю. На этом их пустая беседа, к счастью, заканчивается. Этот «Косой» просит в итоге Хосока передать отцу привет, если к случаю придется, Хосок с улыбкой кивает и обещает просьбу выполнить. По личным и вполне логичным причинам, но отец — это не то, о чем Хосок на самом деле когда-либо захочет говорить. Он вытаскивает ключ из старой стиральной машины, которая стоит прямо на крыльце. На ней — скромная пепельничка с окурками — тонкие сигаретки, чисто женская стилистика. Мама как-то раз попросила его отвернуться, чтобы покурить. Объяснила это тем, что все еще стыдно делать что-то такое при ребенке. Пусть она и знает, что Хосок как-то где-то да курит, но все равно стыдится показывать своему ребенку некую зависимость от. У нее достаточно напряженная работа, ее голова постоянно забита всякими подсчетами. Она всегда находится в напряжении из-за работы и денег, и Хосок никогда не упрекал ее в привычках. Она взрослый человек, она имеет весомые проблемы и веские причины. Он любит ее, и в любви, по его соображениям, нет места осуждению или порицанию. Дома очень тепло. Пахнет едой, теплым одеялом и кошкой, которая выходит в коридор, потягиваясь, чтобы встретить Хосока. Он тискает ее коротко: пока не замечает шерсть на своей куртке. Разувается, опять забывая убрать обувь на окультуренную полочку. Не переодеваясь, он плюхается на кухонный диванчик и включает телевизор, по-глупому щелкая каналы. Мама приедет часа так через четыре. За это время он принимает душ, забивает полки в шкафу теми вещами, что притащил с собой. Делает кофе, не доливая в бокал воды на полтора пальца. Разбавляет это дело молоком, выходит на крыльцо, подтаскивая стул поближе. Мама всегда старается почему-то сидеть в отдалении, хоть дети с ней уже и не живут, прятаться больше не от кого. Он тащит колени ближе к себе, ухмыляется по-доброму, когда Тыква садится рядом. Как-то раз Хосок курил за домом — сидя прямо на старой выброшенной ванне — и подлез к нему этот чертов рыжий пес. Хосок почувствовал запах паленого волоса, а потом понял, что все это время стряхивал пепел на несчастного бедолагу. — Если ты, Тыква, сдашь меня матери, я пущу тебя на фарш, — пес хоть и не понимает, в чем сдержится потенциальная опасность, любезно подает лапу, чтобы как-то скрепить договор лапоруким пожатием. Употребление табака вредит вашему здоровью. Посредственная громкая надпись, фактически ничего незначащая. Но Хосок из раза в раз это читает. Просто еще одна привычка, которая привилась ему со взрослением. Читать предупреждения, чтобы в итоге пустить все на самотек. Так бывает. Взрослые люди совершают ошибки и в целом на граблях скачут как на батуте. Посредственные громкие люди, фактически ничего незначащие. Глупо проводить такие бесполезные, совершенно пустые аналогии. Он курит три или четыре в этот присест, размышляя о том, что писательски перестал расти. Он словно застрял в определенных рамках рядового объема и теперь не способен создать что-то большое, увесистое. Раньше он все работы писал с телефона, потому что никак не мог писать на компьютере. Бывают всякого рода глупейшие проблемы. Он никогда не мог, кажется, писать от руки. А потом он понял, что писанина с телефона до добра не доводит: его мысли, его сюжеты — все это выглядело не просто коротким и недоразвитым, а искаженным и измятым. Как только эта хрень обнаружилась, Хосок начал менять это дерьмо кардинально. Мама приезжает с объятиями — такими тесными, но забытыми насильно. Он никогда не хотел скучать по ком-то. Это причиняет неудобство. Но не скучать по матери невозможно. Она давно не носит очки, поменяв их на линзы. Все также ругается матом, все также не умеет говорить ненавязчивые слова поддержки. Она всегда смотрела на вещи слишком реально. Это немного стирало… ее чувство осторожности по отношению к хрупкости сознания детей. Она частенько говорила жестко, и Хосок привык справляться со всеми внутренними трудностями самостоятельно. Но он не винил ее, потому что знал, что ей самой непросто приходится. Хосок всегда был неимоверно понимающим. Она привезла вино и пиво. Она знает, что Хосок категорически не пьет вино, но тепло относится к горькому пиву. С пива Хосока мажет мягко и плавно, его тянет на задушевные разговоры и чистосердечные признания. Мама пьет белое сухое со льдом. Сколько Хосок себя помнит, мама всегда пила белое сухое со льдом. И он практически не ругал ее за то, что она в принципе пьет это и временами — слишком часто. — Ты стал реже звонить, — говорит она, пока Хосок откупоривает ее бутылку. — Такое бывает, мам, — он садится напротив и поглядывает на то, как мама выбивает лед, — иногда слишком много дел, я даже забываю о еде, не принимай на свой счет. Я всегда скучаю по тебе. — Хосок-и, — мама пожимает плечами, вздыхая, — если ты загнешься, твое творчество не пойдет дальше твоей головы. Побереги себя, ну. — Не переживай, все, что у меня в столе, может принести вам достаточно денег в случае моей случайной смерти. Говорят они почти до полуночи. Он помогает маме навести порядок на столе, а после укладывает ее спать. Зачастую она так выматывается, что вечером забывает принять душ, оставляя это на ранний утренний подъем. Он ложится спать в своей старой комнате и вспоминает, как мама молилась над ним, когда он был маленьким. Тихий шепот, мягкое причмокивание влажного языка и теплых губ. Махровый звук. Его клонит в сон, когда он погружается в воспоминание с головой. За несколько дней он вспоминает о Чонгуке, но не звонит и не пишет ему, чтобы сказать, что он здесь, в городе, приехал и готов к встрече. Когда сигареты заканчиваются — день, почти три часа — он решает, что нужно топать в магазин. Их дом последний на этой улице, дальше — чистое поле. Чтобы добраться до магазина, нужно минут десять идти по этому полю к станции. Он собирается, закрывает дом. Когда Хосоку было четырнадцать, он дружил с одной компанией. Особенно близко — с одним мальчишкой, что был старше его на пару лет и имел мотоцикл. Наверное, тогда его любовь к байкам и появилась. Хосок кричал, когда Хенсо впервые прокатил его. Они находились среди людей крайне консервативных, принципиально новое мышление тут не поощрялось, не поддерживалось. С Хенсо они сдружились просто потому, что однажды он видел, как истерично Хосок рыдал из-за того, что отец сжег все его книги. Хенсо тогда принес ему какие-то старенькие потертые книжечки по садоводству и кулинарии. Хенсо любил технику, машины, свой мотоцикл, а Хосок любил сидеть у канала и читать, пока солнце заходить не начнет. Такой была их дружба, пока Хенсо не признался Хосоку в том, что тот ему нравится. Хосок был не готов. Совершенно. Он отказал мягко, поклявшись на крови, что в жизни никто об этом признании не узнает. Их не поймут, не примут, сожрут с говном. Хосок всячески друга поддерживал. Хенсо однажды напился с новыми друзьями. И какой-то чувак из травмата выстрелил ему в глаз. Глаз есть, но нет зрения. Хенсо видит только правым. Он вспоминает об этом, когда видит у станционного магазинчика новехонький мотоцикл: на бензобаке выведенное белым «рожден готовым к совершенству». Хосок останавливается и подвисает. Подходит ближе, чтобы ощупать зачем-то надпись. — Удивительно… Это фраза из его текста. Короткая работа о мальчике, который изменился с переездом, и о парне, который любил свой байк. Эта работа была в журнале, этот текст Намджун любит всем сердцем. — Хочешь угнать — работай резче, — басят сзади. Хосок испуганно оборачивается, сжимая куртку на грудине. Рослый паренек, короткие черные волосы, втянувшиеся щеки и один серый глаз. Этот парнишка наверняка видит только правым. — Черт, когда ты успел так вымахать? — стонет Хосок. Хенсо хмурится, потом щурится. Пытается высмотреть некогда знакомые черты лица, и Хосок выпячивает грудь, рисуясь. — Твою же мать! — вскрикивает парень. — Хосок, боже, ты. Он подает Хосоку руку, а после тянет в короткие объятия, похлопывая Хосока мягко по лопатке. — Где твой старый мотоцикл, друг? — улыбается Хосок. — Разобрал на детали, — Хенсо пожимает плечами. Вот так они начинают общаться снова. Хенсо приезжает днем, забирает Хосока, и они гонят к каналу, чтобы там курить и разговаривать. Потом они начинают брать с собой еду, потом берут термосы, чтобы не мерзнуть так сильно. Хенсо рассказывает о том, что теперь на некоторых домах висят белые флаги. Говорит, один хорек решил подмять под себя весь берег, но защитить их некому. Законы отцов мертвы, единственное, что остается, — это развесить флаги, чтобы сказать, что их дома не будут причастны к каким-либо делам. Хенсо сидит в этом городе, помогая маме. Не имея ничего своего, просто помогая маме. Говорит, быть одному тяжело. Особенно в его положении. В какой-то день они напиваются. И достаточно сильно. Хенсо целует Хосока, и последний честно признается, что его тошнит. Хосок травится каким-то коньяком, блюет всю ночь, отходит от алкоголя еще где-то полтора дня. «Привет. Как дела на работе?» «Сколько лет, а, Хосок». «Все нормально. Ты там чего как?» «Я в Ильсане, Чонгук-и». Когда Хенсо приезжает, чтобы справиться о хосоковом состоянии, они садятся за стол, чтобы выпить кофе. — Прости за… поцелуй, знаешь, — Хенсо смущается, — я просто… иногда бывает тяжко. Особенно, если никому не можешь рассказать или посимпатизировать.  — Хенсо, это не дело, — Хосок укладывает руки на стол, — ты здесь совсем зачахнешь. — Я должен быть здесь. Мне нужно помогать маме. — Ты действительно ей помогаешь или просто боишься уехать из этого ебаного города, чтобы зажить нормальной жизнью? — Хосок явно напирает. — Ты можешь жить с тем, с кем захочешь. Любить того, кого захочешь, понимаешь? Ты задохнешься в Ильсане. Перебирайся в Сеул. — И что мне там делать? Без гроша в кармане. Что мне там делать? Я кроме школы этой чертовой ничего не знаю. — Переедешь — помогу всем, чем только смогу. Подумаем насчет какой-никакой работенки, решим вопросы с жильем. — Боже, — Хенсо трет лицо руками, — посмотри на меня, Хосок-и, я слепой, блять, и вообще ни на что негодный. — Эй! — Хосок даже вскрикивает, чем и себя, и Хенсо удивляет. — У тебя есть проблема, и ее нужно решить. Мы все, знаешь… достойны того, чтобы нам оказали помощь. Я помогу тебе. Забирай шмотки, гони байк в Сеул. Только, пожалуйста, — Хосок почти строит щенячьи глазки, — пообещай, что приедешь, Хенсо, пожалуйста, пообещай мне. И Хенсо клянется на крови, что хотя бы попытается приехать. Он встречается с Чонгуком в их старом парке. Чонгук обнимает его, потому что Хосок буквально летит в эти объятия. Хосок целует его в кончик носа, в щеки, поцелуй — тот самый сладкий, самый главный, приторно волнительный — оставляя на десерт. Чонгуковы губы привычно мягкие, теплые, чуть влажноватые. От Чонгука пахнет холодом, одеколоном и едой. Чонгук разрывает поцелуй первым, но Хосоку удается закрыть момент коротким и легким чмоком. Они прогуливаются, привычно обсуждают все подряд. Чонгук держит хосокову руку, иногда выводя большим пальцем какие-то кружки. Он всегда так делал, если с особым трепетом начинал говорить о какой-то своей строительной херне. Хосок внимательно слушает. Глотает информацию, проворочав ее языком по рту, а после переваривает, с заметным опозданием задавая возникающие вопросы. Все, что Хосок запоминает после их совместного дня, — это вновь появившуюся возможность забрасывать на чонгуковы колени свои ноги, вкус чонгукова рта после отвратительной сладкой ваты, тесные объятия, мягкий свитер крупной вязки, ощущение чонгуковых пальцев в волосах. Когда Хосок приходит к Чонгуку домой, он чувствует себя плохо. Он хочет просто провалиться во что-нибудь мягкое и не думать о том, что происходит в его личном мире и в мире в общем и целом. Чонгук обнимает его у порога, и Хосок как-то судорожно вздыхает. Даже этих объятий ему, кажется, достаточно. Ему хочется чего-то теплого, хочется чувствовать себя более желанным и менее грустным. Он ненавидит чувствовать себя вот так. Вокруг все хорошо, все здорово, но его тело будто не отдыхает, его мозг вырабатывает мысли в замедленно режиме, в нем нет энергии. Он пытается пересилить себя и не раздеть Чонгука с самого порога. А это сложно. Когда Чонгук держит его в объятиях, Хосок чувствует какие-то искры в свои руках, какой-то трепет — в своем животе. Ему хочется вцепиться в Чонгука, хочется поглотить его, такого разгоряченного и умного, приносящего столько радости, чтобы никогда больше не чувствовать тоску. Как бы Чонгук в прошлом ни унизил его, как бы ни бросил, Хосок все равно возвращается к нему и забывает, как писать. С Чонгуком многое забывается, и это порождает что-то прекрасное внутри Хосока. Может, не близкое с любовью и не сравнимое с влюбленностью. Да и черт с ней. Хрен с ними, с этими мыслями о том, что Хосок никак не может полюбить. Боже, он так устал. Ему так надоело выпрашивать любовь для себя. Так надоело чувствовать себя вечно покинутым. Ему хочется провалиться во что-то теплое, чтобы навсегда остановить излишние чувства. Он сам забирается на Чонгука, начинает ерзать в его руках и на его ногах, начинает слепо целовать, чтобы переключить себя, чтобы направить тоскующее тело по руслу реки нескончаемого вожделения. И все проходит просто прекрасно. Чонгук как-то необыкновенно внимателен и аккуратен. Он топит Хосока в ласке. Воздух, спертый и сжатый между двумя мокрыми телами, сгущается, становится тяжелым. Когда Хосок перестает дышать, Чонгук наклоняется, чтобы поцеловать. Хосок кончает с небывалым благоговением. Он берет телефон, включает то, что у них с Чонгуком общее. Влажный, уставший, выходит на балкон. И прежде, чем зажечь сигарету, смотрит вниз. И думает о том, что пока Чонгук в душе, он может спрыгнуть. Попытаться умереть. Какой смысл в жизни, если ты единственный, кто так и не смог испытать любовь на протяжении всего своего существования? Он курит первую, курит вторую. Он не слышит, как Чонгук подкрадывается сзади. Но чувствует, как чонгуковы руки оборачиваются вокруг талии и мягко скрепляются на животе. Он чувствует, как Чонгук терпеливо и нежно целует его плечи, опускается к лопаткам. Чонгук прикусывает кожу — весьма ощутимо, и Хосок ощущает легкую дрожь тока по всему телу. Хосок и так наклонен, чтобы опираться локтями на подоконник, и Чонгук просит развести ноги немного. Чонгук ощущается внутри без презерватива больше, чем просто маняще и увлекательно. Сигарета прижигает Хосоку пальцы. Он, постанывая, разжимает руку, чтобы выбросить окурок. А сделал ведь всего лишь пару тяг. Они начинают встречаться, если выкрадывается минута или часок. Хосок на это время перебирается к сестре, потому что от нее ему проще ехать на встречи. Прошло сколько? Почти две недели. Сестра смеется, когда Хосок бегает по дому, дабы собраться как можно скорее: чертовы пробки, он точно не успеет к их месту до четырех десяти, как бы он ни мчал. Он забегает в автобус, который даже не может пересечь первый мост. Хосок нервно закатывает глаза, мнет края куртки в кулаках, постукивает да потрясывает ногой. В итоге выбегает из автобуса без десяти четыре. Он бы, может, не напрягался так и не торопился столь неистово, но у Чонгука поезд в восемь вечера. И они должны успеть, должны увидеться сегодня до его отъезда. Хосок делает музыку в наушниках громче и буквально начинает бежать. Как правило, любая его физическая нагрузка кончается ноющей болью в спине. Ему будет хотеться лечь, уснуть, и поскольку он этого не сделает, его голова начнет раскалываться от раздражения, вызванного физическим недомоганием. После бега у него начинает неметь левая нога. В результате, вероятно, он просто потащит ее за собой. Как и всегда. Но он бежит, постоянно смотря на убегающее время. Боже, сколько спешки в жизни. Во всех аспектах. Торопишься родиться, торопишься отучиться, торопишься повзрослеть. И к чему это в итоге приводит? Ты бежишь через херово количество дорог и мостов ради одного человека, к которому даже не знаешь, что чувствуешь. Жизнь базируется на иронии, сарказм — это естественный защитный механизм. Жизнь сама подкидывает обстоятельства, из-за коих мы так люто начинаем ненавидеть ее. Он прибегает в двадцать минут пятого и буквально пытается не умереть от удушья. — Какого хрена? — Чонгук немного раздраженно разводит руки в стороны. — Ебаная пробка… Ты вообще представляешь, сколько мне пришлось пробежать, чтобы просто… — Хосок наклоняется, упирая руки в колени, и глубоко вдыхает, — успеть к тебе? — Ты не мог мне позвонить, чтобы я пошел тебе на встречу, а? — Боже, заткнись, — стонет Хосок. Они идут к каналу, по мерзлоте садятся, чтобы помолчать. Хосок закуривает, и Чонгук выглядит так, будто пытается приложить максимум усилий и не затолкать сигарету Хосоку в глотку. Докурив, Хосок поворачивается, чтобы приблизится к Чонгуку, поцеловать его, нахмуренного и немного резкого сегодня, хотя бы в щеку. В итоге они обсуждают любовь Чимина к манге и любовь Юнги к Чимину, когда у Хосока звонит телефон. Чонгук целует его в кончик носа, когда видит, кто звонит. — Ну, что? — спрашивает Хосок. — Как там на Западном фронте? — Фу, какая фривольность, Чон Хосок, — фыркает Намджун. — На самом деле без особых перемен. — Ты прочел? — Хосок будто бы старается не смотреть Чонгуку в глаза. — Прочел, да. — Намджун берет короткую паузу. — Но сначала объясни мне, что за цифры в заглавиях. Я подумал, что это количество слов. Я прав? Хосок посмеивается тихо, и Чонгук, кивком спрашивая, что смешного, сжимает хосоково колено. — Отчасти ты прав, — Хосок переплетает с Чонгуком пальцы, — отчасти дело в том, что указанное в заглавии слово употреблялось мной столько раз, сколько там насчитано. Мне приходится проговаривать название, чтобы иметь примерное понимание того, как оно сочетается со звукосодержанием главы. — Ты понимаешь, — смеется Намджун, — как все усложнил? — Понимаю, но… — Ты по поводу своей просьбы, так? — Да. — Ты точно готов слышать правду? — Какая разница? — Хосок пристально смотрит в едва поблескивающие глаза Чонгука. — Я, наверное, никогда не брошу писать. Просто скажи мне правду. Итак. Главный герой влюблен? Хосок вертит в руках сигаретную пачку, прижимая телефон у уха к плечу. Чонгук отбирает пачку и выбрасывает ее — новую, совсем недавно начатую ведь — в воду и как можно дальше. — Ладно, тогда… — Намджун вздыхает.